Аэротаник - Евгений Гузеев

простуды, чуть больше выпитого любимого вина и двух-трех лишних рюмок грузинского коньяка сверх привычной меры? Да мало ли какими могут быть причины потери энергии, о которых далеко не каждый смеет даже представить…

В двери показалась светловолосая, обаятельная, немного круглолицая и курносенькая, но во всем остальном весьма еще привлекательная для своих лет Валентина Васильевна, чтобы унести со стола лишнюю посуду. Ей было можно входить так вот запросто и почти без стука. Женщина была одета в черный, облегающий ее ладную, чуть плотноватую фигуру костюм, прикрытый спереди нарядным белым передником. Как всегда, ее ясные и умные, голубые, в огромных ресницах глаза в первую очередь устремились к Нему. И если бы не успокоительный жест Лаврентия Павловича, то серебристый металлический поднос от испуга выпал бы из рук женщины, наделал бы много шуму и разбудил бы вождя, а дальнейших событий не произошло бы. Обычно ясная и радостная, она вдруг застыла с непривычным выражением лица. Поняв суть произошедшего, сестра-хозяйка и экономка кунцевской дачи быстро овладела собой. Мимолетный страх в ее глазах сменился тревожным ожиданием. Об обязанностях, правда, было забыто. Лаврентий Павлович кивнул успокоительно ей и остальным присутствующим:

– Ничего, ничего. Устал человек. Работал много. Сидите, кушайте. Пусть поспыт. А вы… Ми вас позовем, Валентина Васильевна, идите же…

Берия посмотрел вслед нерешительно исчезающей в дверях экономки Валентины Истоминой, сконцентрировав свой хищный взгляд на той части туловища, что интересовала его больше всего. Признаки наступающей эрекции заставили его слегка поерзать на зачехленном стуле. Но все обошлось. Остальные же участники ночного заседания под впечатлением происходящего не обратили внимания ни на одно из достоинств покидавшей зал красивой женщины. До этого ли было? В открытой двери где-то сзади промелькнуло заспанное деревенское лицо кастелянши Матрены Петровны. Ее Валентина Васильевна категоричным движением почти что оттолкнула от двери. Наконец свидетели данных событий вновь остались наедине с похрапывающим Хозяином. Принялись молчать, боясь прикоснуться к остаткам яств и напитков, даже руки убрали со стола. Однако после пяти минут такой тишины снова заговорил Берия, полагая, что бразды правления в его руках.

– Товарищи, во-первых, я думаю, Иосиф Виссарионович, когда проснется, не должен заметить на наших лицах ни удивления, ни тени растерянности или нерешительности. А во-вторых, мы с вами люди культурные и не должны заметить этой минутной слабости человека, даже если это Сталин. Продолжайте, кушайте, випивайте на здоровье. Предлагаю тост за товарища Сталина. Ну, хорошо, нэ будем чокаться, звинэть зря, пюсть отдохнет, устал бэдный. Перетрудился. Проснется – присоединится к нам, и все будет как всегда.

Сидящие за столом гости согласились с этим мнением, зашевелились, нерешительно налили себе в рюмки, выпили и только после этого чуть оживились, украдкой все же поглядывая на колыхающиеся от храпа усы вождя.

– Лаврентий Палыч, дык с пляской-то может того… подождать чуток? – решился спросить осторожно Хрущев, мелькнув огоньком надежды в глазах.

– Да, дарагой, отдохни пока, сыл наберись, займись мисленно творческим процессом. А мы побеседуем с товарищами. На отвлеченные темы. О делах потом, – сказал Берия и еще раз бросил взгляд на спящего патрона. Затем выпил полрюмки коньяка, собрал пальцами со своей тарелки остатки какой-то травы, которую всегда привозил сам для себя лично, и отправил весь этот пучок себе в рот для пережевывания, облизав заодно кончики жирных фаланг.

– Вот ты, Маленков… Скажи, дарагой Георгий Максими… и… ильич… илианыч, пачиму ты мене зенщину напоминаешь? Опасно с тобой дрюжить, цесное слово. Давай мы тебя на Новый год Снегурочкой сдэлаем. А я буду Дэд Мороз. Иосиф Виссарионович все равно нас всэх пригласить обещал. И Светланка придет, кто ж ей подарки врючит, как нэ Дед Мороз. А потом Дед Мороз шапка снимет, борода снымет – а это раз – я, дядя Лаврик. Снэгурочка палто снымет, трюсы снымет – а это два – дядя Гоша. Вот смеху-то будет.

– А по-другому нельзя? – обиделся Маленков. – Ну что ты, Лаврентий, опять срамишь меня перед товарищами. Лицо как лицо… Ну, поправился, округлился, опух, возможно, – что тут женского-то? А трусы-то причем, не понимаю… Да и Светлана Иосифовна взрослая уже, молодая женщина, какие уж там праздники со Снегурочками.

– Харашё, харашё, нэ обижайся, нэ будем тебе штаны снимать, вдруг ты скрыл от советского правитэльства, что ты нэ Георгий, а какой-нибудь дэвушка Надя. Что же мы будем тогда делать, пытать тебя, что ли? Анастас, ты готов пытать своего товарища?

– Если партия прикажет… – отпарировал Микоян.

Вокруг стола ветерком прошел осторожный смешок. Под эту шутливую болтовню товарища Берии стали снова наливать и закусывать. Сталин продолжал почивать, сидя во главе стола. Скатерть вокруг него все так же белела. Другие же насорили крошек и закапали белую ткань вином. Но эта проблема затрагивала сферы интересов Матрены Петровны. Так или иначе, скатерти приходилось отстирывать добела, а иначе не напасешься.

– Товарищи, – выпив рюмку, крякнув и тряхнув аккуратной бородкой, вступил в разговор сдержанный, но чуть хмельной Булганин, – я вот что подумал насчет трусов. Казалось бы, как маршал, я должен иметь нижнее белье, ну, не знаю, шелковое, с красными лампасами, чистейшее, новейшее, сшитое по особому заданию партии лучшими портными – из евреев, например. Но ведь мы, маршалы, все же простые труженики партии, слуги ее и преданные помощники товарища Сталина. Да, мы обязаны иметь на себе погоны, кителя, ордена и медали, прочие знаки отличия. Это надо, этого требует положение, посты и так далее…

– А ты, Коля, посты саблудаешь? Ходишь втайне от партии в церковь? – поспешил встрять Берия.

– Не понял, Лаврентий. Ты о чем? Я ведь по поводу исподнего… Ведь ты же тоже маршал, хоть и в штатском, должен понимать… Гм… Ну вот, опять… Посты… Я просто к тому, что простые солдатские кальсоны под маршальским мундиром – это ли не наша любовь и тяга к народу, к простому труженику, солдату, крестьянину. Это как будто крест на груди для темного, одурманенного враждебным религиозным чувством, человека или амулет какой-нибудь для аборигена – вот зуб мамонта, например. А нам, высшим руководителям партии, это должно напоминать о том, что мы едины с нашим замечательным народом, и нам дороги эти славные традиции – кальсоны, портянки и прочие простые, милые и дорогие сердцу предметы одежды.

– Так выпьем же за кальсоны без лампасов и орденов! – воскликнул вполголоса с чего-то осмелевший Микоян, – Прекрасный тост, не правда ли, товарищи?

Все тихонько рассмеялись.

– Я не против выпить, – обиделся Булганин, – но ведь сказано же не к тому, чтобы придумать повод… Да что же это такое, неужели