СОЛИС - Паола Мендоса

слышишь, но мне нужно произнести эти слова. Я шепчу их в ночь. На испанском, конечно. Разве это не забавно? Я боялась, что за нами придут, и мы так долго и упорно трудились, чтобы английский звучал естественно в наших устах. Но за нами всё равно пришли, и теперь я отказываюсь бояться. Эти искренние слова исходят из самых глубоких уголков моего сердца, как молитва, которую я повторяю почти год с тех пор, как попала в эту тюрьму, где единственная цель — лишить меня человечности.

Дочка, где ты?

Хочется верить, что где-то, так или иначе, вы с Эрни в безопасности. Вали, пожалуйста, будь с ним терпелива. Я знаю, что иногда он может раздражать тебя своим нытьём и разговорами о футболе, футболе и футболе. Но ты должна позаботиться о нём. Надеюсь, ты следовала карте, которую я тебе дала. Каждую ночь мне снится, что мы скоро будем вместе. Я в это верю. Только это и даёт мне силы и желание дышать даже в самые мрачные мгновения.

Я закрываю глаза и вижу твоё улыбающееся лицо. Я вижу, как солнце согревает твою кожу, и вы с Эрни смеётесь вместе с тётей Луной.

Я стараюсь не спрашивать себя, как вы двое добрались из Вермонта до её дома в Калифорнии. Мне слишком страшно представить, на что могло быть похоже путешествие по этой стране, когда за тобой охотятся Силы Депортации. Голова начинает кружиться и болеть, а потом я вспоминаю тот последний раз, когда мы были вместе на автовокзале.

"Задержан чужак! Задержан чужак!" Там было так много СД-шников. Они кричали в свои динамики и сбегались со всех сторон.

До сих пор помню, как офицер коленом давит мне в спину и прижимает к земле. Я продолжала одними губами произносить "Бегите!" Я умоляла вас убираться оттуда, пока не стало слишком поздно. Не могу поверить, что вам пришлось пережить это. Не выношу мысли, что это больше не сотрётся из нашего прошлого.

Но, Вали, надо смотреть вперёд. У нас должна быть вера. Да, это тяжело, и да, на наши молитвы не всегда отвечают так, как нам бы хотелось. Иногда ожидание — самое трудное, и я не способна этого изменить. От ожидания больнее, чем от ударов. Больнее, чем то, что тебя отрывают от меня. Больше, чем вопросы, на которые нет ответов, таящиеся в ночи. Ожидание — это то место, где все обиды, сомнения и страхи начинают терзать нас одновременно, и совершенно невозможно их подавить. Но всё же я предпочитаю верить в доброту и в чудеса, большие и малые, потому что считаю, что только так мы и способны выжить.

Дочка, я хочу рассказать тебе о чуде, которое со мной случилось в этом ужасном трудовом лагере. Вскоре после того, как я впервые попала сюда, я услышала пение птицы. Её пение было таким красивым, песня спотыкалась и кружилась, и я подумала: может быть, это воробей? Плачущая горлица? Как они находят воду и пищу в этой безжалостной, сухой жаре? Правда, я слышала его пение только ночью. Днём — ни разу. Каждое утро, когда мы выходили из палаток, я осматривала небо, но видела лишь насекомых. Однажды я была уверена, что нашла птичье гнездо возле пристройки, но когда подошла поближе, то поняла (слишком поздно!), что это какие-то осы, и они жалили меня повсюду.

Я знаю, это так глупо, но всё в порядке. Той ночью я лежала с горящей кожей и снова услышала птицу. На этот раз она была так близко. Может быть, она заперта в нашей клетке? Поэтому я пошла на звук. Я тихо кралась на цыпочках — только тут так много людей, что трудно передвигаться, на кого-нибудь не наступив. Следуя за прекрасным звуком по лабиринту изломанных тел, я убедилась, что звук идёт изнутри, но с дальнего конца нашей клетки. Когда я добралась до другой стороны, я затаила дыхание, чтобы лучше слышать песню за всеми этими криками и шёпотом.

И знаешь что, дочка? Это была вовсе не птица! Это была Кенна! Твоя Кенна! Я едва смогла произнести её имя. Меня трясло, по лицу текли слёзы, но, наконец, я смогла произнести:

— Кенна! Кенна, это я, Лилиана!

Она повернулась ко мне и завыла. Её наполняла такая боль, что этим звуком меня чуть не раздавило. Она подбежала ко мне. Наши руки сомкнулись друг на друге. Слова с бешеной скоростью срывались с наших губ.

— Где Вали? Эрни?

— С твоими родителями всё в порядке?

— Когда ты здесь появилась?

— Где тебя заставляют работать?

— Ты здорова? Тебя не ранили?

Физически она пострадала не слишком сильно, но это была уже не та беззаботная Кенна, которую ты знала. Дочка, её родителей забрали, как и всю её семью. Она думает, что они мертвы, потому что их нет здесь, с нами. Возможно, так даже лучше. Мне так жаль сообщать тебе эту ужасную новость. Муки от потери всей семьи едва ли не ужаснее смерти. Но Кенна была так счастлива узнать, что тебя здесь нет. Её глаза загорелись, когда я сказала, что отправила тебя в Калифорнию с Эрнесто. Мы так радостно смеялись, что ты, возможно, в безопасности, и плакали от счастья, зная, что тебя здесь нет с нами. Той ночью мы с Кенной спали бок о бок и держались за руки до самого утра.

Чудесная, прекрасная, великолепная Кенна дала моему сердцу покой.

Валентина, я не собираюсь тебе лгать. Место, куда нас привезли, ужасно. Нас запирают в клетки и дают всего один горячий обед в день. Нас держат в такой тесноте, что ночью нам снятся чужие кошмары. Мы переносим лихорадку, грипп, нескончаемый шахтёрский кашель. Ночью всегда так много плача и стонов. В клетках ужасно душно и пахнет фекалиями и мочой.

Жатвы хуже всего. Это жестокие эксперименты, в ходе которых СД пытаются вызвать дождь. Ты знаешь об этом? Может быть. Ты слышала об этом чудо-минерале, который нашли Другие 49 Штатов и который нас заставляют добывать под землёй? Он называется аквалиний, и едва научатся использовать его мощь, как он станет идеальным средством для изменения погоды.

Вали, я рассказываю тебе всё это не для того, чтобы напугать, а чтобы ты знала, что мы можем делать то, что кажется невыносимыми, что с каждым днём мы получаем ещё один шанс бороться. Дочка, с того момента, как ты родилась, я была так горда называть тебя своей дочерью. Я до сих пор помню,