СОЛИС - Паола Мендоса

Я сделала то, что ты мне велела, мама.

Я ничего не сказала.

Мне хотелось кричать во всё горло, особенно когда я вернулась в клетку той ночью и обнаружила пустой лежак, на котором обычно лежала мама, но всё же я промолчала.

Не знаю, что я делала и как выжила после того, как мамы не стало. Проходили дни, недели, может быть, месяц, но я не произносила ни слова. Я заливала бетон, таскала камни. Каждый день я просыпалась удивлённая и разозлённая тем, что ещё жива.

Потом появилась Кенна.

Вообще-то сначала появились птеродактили. Так я называю гигантские краны, которые начали рвать землю вокруг нас. Земля просто осыпалась от давления, образовав огромный кратер. Мы пережили много торнадо и землетрясений, многолетнюю засуху и изнуряющую жару. Мне не нужно было иметь учёную степень, как родителям, чтобы знать, что планета съёживается. Водоносные горизонты все пересохли, а новый Президент в своих зловещих обращениях по "голо" объявлял, что выиграет водную гонку и найдёт новые источники орошения.

Краны выкопали огромную шахту с множеством откосов, нор и туннелей.

— Теперь работайте вы! — проревел офицер СД, стоявший на платформе перед флагштоком Новой Американской Республики.

Небольшая армия СД окружила нас с винтовками и робопсами, которые рычали и хватали воздух.

Офицер объявил, что мы, наконец, сможем вернуть наш долг этой великой нации, спускаясь в шахту и добывая новый минерал под названием аквалиний, который обнаружили в земной коре. Правительство было уверено, что при правильном использовании аквалиний может открыть небеса и вызвать дождь. Никто не знал, существует ли аквалиний где-либо ещё на Земле, так что на данный момент будущее воды было за Аризоной.

К этому времени мир был уже выжжен. Все самые мрачные прогнозы об изменении климата в начале 2020-х годов были сказками по сравнению с тем, что мы пережили примерно с 2025 года. Затем была ядерная катастрофа на Украине, ужасные лесные пожары, в результате которых сгорела половина Канады, а в начале 2033 года учёные предсказали, что Филиппины к концу года окажутся под водой.

Но так или иначе, аквалиний должен был стать нашим спасением. Эксперименты в Новой Американской Республике показывали, что если расщепить его, изолировать, а затем выбросить в атмосферу для образования облаков и конденсата, то дождь пойдёт как по команде.

Конечно, аквалиний был очень токсичен. Он пах серой, а его структура была очень хрупкой — вот почему нас заставляли собирать его голыми руками и пальцами, копаться в осыпающейся земле в поисках этих драгоценных гранул. Каждому из нас выдали маленькую кирку, молоток и налобный фонарь. Затем, как только мы находили кусок камня, нужно было вручную вынуть драгоценные вкрапления аквалиния и ежечасно сбрасывать их в ведро. При этом у всех кожа покрывалась волдырями и саднила.

Если аквалиний был спасителем мира, то он стал и нашей смертью.

После первого дня в шахте у меня ломило ногти. Казалось, кости кричат от боли. Кусочки аквалиния резали мне ладони. Даже с вентиляторами и вентиляционными трубами в туннелях я не переставала кашлять. Повсюду лежало покрывало из пепельно-зелёной сажи, обжигавшей мне горло.

— Мы должны говорить "спасибо" за то, что вообще стоим на ногах, — сказала Кенна, когда я увидела её в очереди за едой.

Сначала я не поняла, что она обращается ко мне. Я редко с кем разговаривала, если только не в ночном молитвенном кругу нашей клетки.

— Меня зовут Кенна, — представилась она. — Меня привезли на последнем автобусе.

Она выглядела примерно моего возраста, но её проникновенные глаза были намного старше. В её взгляде было что-то ошеломляющее и свирепое.

— А тебя зовут...?

— Э-э... Рания.

Я искренне удивилась — не припоминала, когда в последний раз кто-то хотел узнать моё имя или вообще что-либо обо мне, кроме иммиграционного статуса или способности противостоять жестокому обращению.

— Не пойми меня неправильно, но ты сказала "Эрания" или "Рания"? — спросила Кенна. — Не хочу ошибиться.

Я не смогла удержаться от смеха, чего, опять же, я не делала уже очень давно.

— Просто... Рания, — сказала я ей.

И она одарила меня ослепительной улыбкой.

До сих пор не знаю, верю ли в любовь с первого взгляда, но я почувствовала, как что-то вспыхнуло, когда Кенна улыбнулась мне. От неё исходил какой-то электрический ток. Или, может быть, это был вызов. Не знаю, как объяснить это даже самой себе — эту внезапную жажду быть рядом с ней. Я удивилась, насколько близкими и искренними мы могли быть друг с другом почти сразу. И когда она пела для детей в нашей клетке перед сном, всё остальное, казалось, исчезало. Голос Кенны отдавал такой глубиной и спокойствием, что мне показалось, будто я растворяюсь в её песне и не хочу возвращаться.

Я никогда не считала себя квиром, пока не встретила Кенну. Я стала общаться с ней и узнала о её жизни. Мне захотелось — нет, я ощутила потребность — стать частью её жизни. Сначала я думала, что Кенна мне просто нравится, хотя она девушка, но вскоре поняла, что люблю Кенну за то, что она девушка. Я не могла поверить, как сильно я полюбила её посреди всего этого горя и страданий. Кенна пробудила во мне нечто сильное и неоспоримое — стремление, надежду, мечту, которые поддерживали во мне жизнь. Наверное, когда живёшь на грани смерти, нет причин прятаться от самой себя. Всё заканчивается и начинается одновременно.

Сирены объявляют утреннюю перекличку, и всем велено явиться к флагштоку на жатву.

— Ещё одна жатва! — бужу я Кенну и шепчу ей.

— Что? Когда? — переспрашивает она.

— Прямо сейчас.

Она подавляет очередной приступ кашля и целует меня.

— Всё в порядке, — говорит она. — Это просто взрыв радуги.

Я не могу не улыбнуться. Так говорила одна мама в нашей клетке своей маленькой дочери, когда мы стояли на последней жатве, а девочка всё плакала.

— Да, взрыв радуги, — повторяю я, целую Кенну в ответ и крепко прижимаю её к себе.

Интересно, что бы сказала мама, если бы увидела, как я обнимаю Кенну? Наверняка она была бы в шоке, зла и разочарована? Или, может быть, она была бы благодарна, может быть, даже счастлива, что посреди этого кошмара я нашла свою любовь? Хочется верить, что она приняла бы меня и восхищалась Кенной. Мы с мамой появились здесь больше года назад, и она умерла в течение первой недели. Затем Кенна появилась ровно через 9 недель и 5 дней. Я знаю это только потому, что Кенна отслеживает каждый день, который мы