СОЛИС - Паола Мендоса

ужасное. Никогда не слышала, чтобы офицер СД настолько сбился с пути истинного, что оказался в трудовом лагере. Мне, честно говоря, любопытно, какое преступление против Других 49 Штатов она могла совершить.

Но, кажется, всё это больше не имеет значения. По тому, как Кенна держит меня за руку, я понимаю, что она не испытывает к этой растерянной предательнице никакого сочувствия. Только ярость. И это правильно. У каждой в этой клетке есть причина презирать эту девчонку и всё, что она олицетворяет. СД здесь всех затравили, избили или безвозвратно изуродовали.

— Вау… — говорит Кенна себе под нос.

Не совсем понимаю, о чём она думает, но кажется, она замышляет какую-то месть. Кенна видела, как двое женщин-офицеров СД связали её родителей, заткнули им рты и бросили в фургон. Помню, она рассказывала мне, что эти офицеры выглядели такими ухоженными и спокойными. У одной из них был бледно-розовый лак на ногтях, который сверкал, когда она надела плачущей матери Кенны кляп и ударила её коленом в живот.

Это случилось во время первых крупных рейдов СД в 2032 году. Мы и не подозревали, насколько всё станет хуже.

Полицейский, который привёл сюда эту неудачницу, на мгновение замирает, осматривая нашу клетку. Кажется, ему так приятно просто стоять и смотреть, что происходит.

Однако никто не двигается. Даже после того, как офицер запирает нас в клетке на ночь и уходит. Может быть, это признак того, что мы уже слишком сломлены, а они выбили из нас способность что-то чувствовать. Мы ничего не делаем, только пялимся на этот светловолосый голубоглазый экземпляр. Это как на уроке биологии, которая когда-то была моим любимым предметом в школе. Или, по крайней мере, тем, который мне легче всего давался. Предполагалось, что я получу все "5" в естественных науках, а потом займусь молекулярной биологией, как отец.

Думать об этом сейчас почти смешно — что я когда-то кем-то вроде эксперта по ДНК или генетическому секвенированию, когда в этой стране хотят уничтожить всех, кто выглядит или говорит, как я. Пробыв в этом лагере больше года, я потеряла всякую мысль о том, чтобы стать учёной. Я могу сосредоточиться только на выживании и чувствую себя совершенно опустошённой и никчёмной. Лишь бы только Кенна была рядом.

— Ну же, — шепчу я ей на ухо. — Давай попробуем немного поспать.

Я знаю, что она смертельно устала. Мы все истощены и мучимся жаждой. У Кенны шахтёрский кашель. Иногда он такой сильный, что я боюсь, что она сломает рёбра. Хотя сейчас совсем не кажется, что Кенна хочет спать. Она с трудом сглатывает, отгоняя любые мысли об отдыхе, не сводя взгляда с этой бывшей СД-шницы, скорчившейся в углу. От взгляда Кенны я вся дрожу.

— Прошу тебя, — бормочу я, прижимаясь щекой к её плечу.

Я редко прошу её о чем-либо. Кенна сама всегда знает, что нужно делать.

— Хорошо, — отвечает она. — Оставим пока всё, как есть. Пока.

Такое чувство, что она скорее разговаривает сама с собой, чем со мной, но я не обращаю внимания. Мы ложимся на ржавый металлический лежак, который будет нашим местом отдыха в течение следующих нескольких часов, и я сворачиваюсь калачиком в её объятиях. Несмотря на всю сажу, пот и испарения, которые каждый день въедаются в нашу кожу, я обожаю запах Кенны.

На самом деле, это больше, чем её запах. Это вкус, ощущение её тела. Она словно излучает какой-то внутренний огонь. Не представляю, как ей это удаётся. Она высокая и худощавая, с кожей цвета тёмного дерева и глазами, которые искрятся решимостью. Если кто-то и переживёт это безумие, то это точно Кенна. И она всё время говорит мне, что я буду с ней.

По-прежнему не могу понять, что она во мне видит, но она видит. Она приподнимает голову и встречается со мной взглядом.

— Слушай, — говорит она с нежным поцелуем. — Я знаю, что ты в каждом ищешь только хорошее, и я тоже стараюсь... но эта девушка...

Затем начинается новый приступ кашля. Кенна задыхается и отплёвывается, пытаясь глотнуть воздуха. Я пытаюсь удержать её, но она вздрагивает всем телом. Мы немного присаживаемся, и я хлопаю её по спине, чтобы разбилось то, что скопилось у неё в лёгких. Но это помогает лишь отчасти.

— Держи, Кенна, — подходит Лилиана с ломтиком имбиря, который ей удалось стащить с лагерной кухни, где она работает.

Лилиана в нашей берлоге похожа на маму. Она часто приносит нам ломтики хлеба, картофельные очистки или даже немного соли, которые прячет в рукавах, чтобы мы пережили ночь. Кенна пытается пососать имбирь, но кашель становится только сильнее. Я продолжаю растирать ей спину, а Лилиана держит её за руку. Мы обе глубоко дышим ради неё. Я не осмеливаюсь сказать это вслух, но у неё кашель определённо усиливается.

Это длится целую вечность, но, наконец, я чувствую, как дыхание Кенны становится ровным и замедляется.

— Глупая, — говорит она, когда набирает достаточно воздуха, чтобы снова заговорить.

— Ничего не глупая, — говорит Лилиана. — С тобой поступают жестоко.

Она вытирает пот со лба Кенны. Кенна любит Лилиану — они из одного города в Вермонте, и Кенна была лучшей подругой дочери Лилианы. Я чувствую, что их связывают невысказанные печали и понимание.

И всё же я знаю, что Кенна терпеть не может подобного внимания к себе. Ей не хочется чувствовать себя слабой или ущемлённой. Несмотря на то, что этот кашель явно разрывает ей лёгкие, лучшее, что можно сделать, это притвориться, что всё будет хорошо.

Наверное, я научилась притворяться у мамы. Когда Лилиана встаёт и идёт к металлическому лежаку, на котором спит, я думаю о том, насколько Лилиана не похожа на мою маму. Во-первых, мама была по крайней мере на фут выше Лилианы и вся такая острая. Мамины руки всегда были заняты. Не припоминаю, чтобы она когда-нибудь брала меня за руку или вытирала мне лоб. Мама была учёной — расчётливой во всём. Вероятно, у неё в голове сидело уравнение для измерения того, насколько эффективны человеческий контакт или привязанность. И дело было не в том, что она была холодной или сдержанной. Просто в её мозгу происходило много такого, к чему у меня никак не удавалось получить доступ.

Она была блестящей и вдумчивой. Как и папа. Когда я родилась, оба были профессорами Бейрутского арабского университета. Потом папа получил должность специалиста по генетическим исследованиям в Чикагском университете, так что когда мне было всего 3 года, мы переехали в США. Мама любила рассказывать, как