Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

оказавшуюся в моих руках. Старинное золото жирно поблескивало в тусклом гаражном свете. Чудны дела твои, Господи! Потом, убрав раритет в лекарственный футлярчик и спрятав в нагрудный карман, я встал, чтобы идти к Инь. «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце село…»

79. Остров с (неприличным названием

В прихожей пахло борщом. Ницше ласковой тенью метнулся к хозяину, повизгивая от радости нашей встречи. Виляя обрубком хвоста, он ткнулся мокрым носом в мою ладонь, мол, привет-привет, где тебя черти носили?

«Ну, как тебе объяснить, дуралей?» – Я потрепал пса по загривку.

Как растолковать тебе, если ты у нас так и остался девственником. Вязка с девочкой благородных кровей – дело непростое, этим надо заниматься, искать, договариваться, куда-то ехать, а в нашей семье ни у кого нет свободного времени, даже у бездельника Артема. Единственная в Лысогорье ризенка, грациозная привереда, нашим вахлаком пренебрегла. Так и не собрались… Но помнишь, собакевич, пегую дворняжку из Пристанционного проезда? Ты из-за этой сучки так возбудился, что проволок на поводке Инь метров десять по кустам, и потом в травмпункте ей вправляли руку. Не забыл?

Пес посмотрел на меня печально-виноватым взглядом раввина, пропившего Тору, и кивнул, словно сумел прочитать мои мысли. Не удивлюсь, если скоро выяснится, что собаки – прирожденные экстрасенсы, а люди, получив дар речи, утратили такую способность.

«Вспомнил, мой бородатый друг? Ну вот, примерно там меня сегодня носило, и так же безрезультатно, как тебя, если рассказывать в общих чертах…» – подытожил я и, разувшись, вставил гудящие от усталости ступни в теплые тапочки – символ возвращения в родную гавань. Сигнал о том, что я дома, тут же стрельнул от пяток в мозг. К хмельному благодушию добавилось чувство защищенности, а внезапная сонливость вступила в последнюю схватку с остаточным действием «Елды-батыра». «Но если я решил, то выпью обязательно!» (Высоцкий.)

«Инь, где ты, “голубка дряхлая моя”?»

В темном холле я снова споткнулся о баул, отозвавшийся знакомым звоном, и вспомнил – старые добрые времена, когда собранные по всему дому пустые бутылки, сложенные в сумки, дожидались приезда передвижного пункта утильсырья: десять копеек за горлышко вместо двенадцати, зато не надо никуда тащиться: фургон, крытый брезентом, въезжал прямо во двор, и водитель, он же приемщик, несколько раз протяжно бибикал, созывая обладателей стеклотары. Одетый в заношенный бушлат и старые галифе, он придирчиво искал на ободках посуды сколы и щербинки, лез за деньгами, считал, потом перепроверял себя и наконец отдавал мятые, отчего-то влажные рубли и липкую мелочь. При этом на пальце у него сверкал большой перстень с печаткой – золотой.

– Артем, тебя же просили убрать! – упрекнул я зятя, заходя на кухню.

– Забыл… – ответил Гепард, отрываясь от борща, он его поглощал вприкуску с чесноком и салом, запивая все это очаковским из двухлитрового пластикового баллона.

– В доме и так ступить негде! – проворчал я, выкладывая перед ним чехонь.

– Ого! Спасибо! Борща не хотите?

– Какой борщ? Ночь на дворе. Павлик спит?

– Спит.

– А где Гингема?

– Уехала на бал блогеров. Вернется утром.

– Не боишься жену на всю ночь отпускать?

– Хм…

– Ездил в Немчиновку?

– Ездил. Зря прокатился. Дачу уже снесли. Куча мусора.

А книги соседи растащили.

– Я же тебе говорил, бестолочь! Бензин залил?

– Ой, забыл! Зато меня на работу взяли. В понедельник договор подписываю.

– Понятно. Надеюсь, на этот раз без коллекторов обойдется. А где Инь? Вроде еще рано спать…

Обычно в это время жена что-то стряпала впрок, вполглаза следя за сюжетом мегасериала про следователя по особо важным делам Аглаю Боровицкую, которой страшно шла полицейская форма. Эта дама, заметно постаревшая за двадцать лет экранной тягомотины, распутывала самые хитрые преступления, какие только способны придумать незатейливые наши сценаристы, а сама от фильма к фильму все больше запутывалась в своей личной жизни, постоянно разводясь и снова выходя замуж, рожая детей, бесследно исчезавших в новом мыльном сезоне, и опять беременея, что, впрочем, не мешало ей бороться с криминалом. Информацонные программы на ТВ жена почти не смотрела, новостями интернета не увлекалась и, надеюсь, еще не в курсе того, что случилось с Гильдиным. В противном случае мне трудно будет вернуть мою впечатлительную супругу в полузабытый режим коитального содружества.

Артем, не ответив, увлекся чехонью.

– Где твоя теща? – повторил я вопрос. – Машина на месте.

– А вы разве не знаете?

– Что я должен знать?

– Она улетела.

– Куда?

– На Ибицу.

– На какую еще, к чертям собачьим, Ибицу? – Я с трудом выговорил топоним, не очень приличный для русского уха.

– Остров такой есть в Испании. Для богачей. Инна Викторовна сказала, что все вам написала в личку. Не боитесь жену так далеко одну отпускать? – сквитался мерзавец.

– Что ты мелешь?! – Мне показалось – я брежу, и, чтобы убедиться в реальности происходящего, нащупал трубочку с золотым наперстком: на месте.

Я открыл телефон: в самом деле, от Стригуньи еще днем пришла эсэмэска, которую я не заметил, суетясь и ожидая вестей от Славы.

Сева!

Я улетаю на Ибицу с Гильдиным. Ни оправдываться, ни объясняться с тобой не хочу: ты меня окончательно утомил своим враньем, одеколонами и наплевательским отношением. Можешь и дальше жить своей насыщенной мужской жизнью без всяких помех и притворства. Вера в курсе. На Новый год она с Павликом прилетит ко мне погостить. Надеюсь, вы с Артемом не умрете без меня с голоду, на Гингему надежд мало, сама ничего не жрет, следи, чтобы до дистрофии не докатилась. Я вроде бы нашла помощницу по хозяйству, она появится в понедельник. Деньги можешь не искать, Даниил Захарович обещал помочь, хотя у него сейчас непростые времена, да и чувствует он себя неважно. В подполе голубцы на два дня. Счастливо оставаться! И.

И тут позвонила Роз-Мари.

– Почему, зараза, не отвечаешь? – заорала она.

– Забегался, извини!

– Уже знаешь?

– Про Гильдина?

– В гробу я видала твоего Гильдина. Кого назначили, знаешь?

– Знаю: Манану.

– Хренану!

– А кого?

– Чипу.

– Кого-о-о-о? Что-о-о-о?!

– Что слышал.

– Это же катастрофа!

– Нет, это еще хуже. Доброй ночи! Мы покойники…

Еле переставляя ноги и погибая от одышки, неизвестно откуда взявшейся, я поднялся на второй этаж, вошел в пустую спальню и сел на кровать. Зеркальный платяной шкаф был настежь, многие «плечики» опустели, словно здесь побывали воры. Ай да Инь, ай да тихушница! Ей бы в СВР служить у Нарышкина! Недавно я стоял с ним рядом, когда открывали памятник «Подвиг советского разведчика» в виде бронзового Кадочникова, провозглашающего тост «за нашу победу!». Хорошо монументам – о ни ничего не