Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

и его судьба зависит от милости двух кровожадных хищников, а он ни за что на свете не мог бы одолеть их даже каждого по отдельности. Сай выхватил нож и перехватил незаряженное ружье, как дубинку: он понимал, что его ждет смерть, но не желал погибать в одиночестве.

Пумы разделились и зашли с обеих сторон; по крайней мере одна из них собиралась напасть сзади. Но Сай прижался спиной к неприступной стене, сжал в руке ружье и закричал в надежде, что человеческий голос поможет удержать пум на расстоянии. Сначала единственным ответом был рокочущий рык приближавшейся неминуемой гибели. Затем заверещали сойки, а в лесу раздался мощный лай своры собак – и в узкую лощину смерти огромными прыжками ворвался с оглушительным тявканьем рыжеголовый пес.

– Гав! Гав! Гав! – лаял он на пум, как бешеный, словно это были просто бурундуки, а между тем даже пумы, существа отважные и свирепые, иногда почему-то пугаются таких внезапных вспышек ярости у собак и их безудержного лая.

Звери отпрянули, и каждый запрыгнул на низкое дерево – не от страха, а чтобы лучше видеть, что происходит. А Морковка, бесстрашный и неуемный маленький Морковка с лаем заметался по расщелине, описывая восьмерки вокруг двух деревьев, и именем всех сил смерти и разрушения на свете требовал, чтобы пумы спустились на землю, и тогда он разорвет их в клочки своими маленькими бесстрашными зубами.

На миг Саю показалось, что это лишь минутная отсрочка. Лай Морковки только звучал так, словно по лесу мчится целая свора, но теперь стало ясно, что это просто один рыжий пес. Еще секунда – и чудовища спрыгнут с деревьев и растерзают его, а потом прикончат охотника. Однако Морковка при всем своем безумии был очень мудр. Он бросился к обреченному охотнику, чтобы поприветствовать его, прыгнул на него – и что же? Охотник увидел, что на косматой шее пса висит мешочек. Он схватил его, дрожа от изумления, и вспорол ножом. Там было шесть пропавших патронов. Охотник мигом затолкал их в ружье.

– Бах! Бах!

И на землю с тяжким стуком упали два огромных, страшных золотистых зверя. Они расцарапали землю могучими когтями, оставили глубокие борозды на поваленном стволе – и жизнь покинула их с последним хрипом, и они содрогнулись и замерли.

Морковка радостно затявкал и принялся доблестно теребить вялые неподвижные трупы неприятелей, а потом сел на пенек поодаль, пока Сай отрезал от оленя лучшие куски, после чего они зашагали домой. Стоит ли мне рассказывать, что было дальше? Когда они вышли из расщелины, на этого огромного, сильного человека напал приступ слабости, руки и колени у него задрожали, перед глазами потемнело. Тогда Морковка подошел, сунул щетинистый нос в ладонь хозяина и произнес несколько слово на эрдельском, которых Сай-отец не знал, но Сай-младший мог бы перевести на крепкий горный английский.

Приступ слабости, эта реакция на пережитое, миновал. Сай-отец направился к дому. Сойки верещали, и белки стрекотали ему вслед. Морковка некоторое время шел рядом, потом, словно сказав: «Я тебе больше не нужен», затрусил к хижине, где, увидев пустой мешочек у него на шее, все совместными усилиями восстановили детали этой истории со счастливым концом.

Это было словно чудо, словно дело рук ангела, всеведущего и всесильного, но Сай-отец не до конца понимал это, пока не пришел домой. Жена обнаружила, что ружья нет, а шесть патронов по-прежнему стоят на полке. Увы! Ее муж ушел с незаряженным ружьем и не подозревает об этом! Тут ей пришла в голову счастливая мысль отправить патроны с гонцом – с тем единственным, кто мог бы пройти по следу быстро и уверенно, – и вот к нему явился Морковка, успев в самый последний момент.

Когда отважная женщина услышала, как все было, на глаза у нее навернулись слезы – слезы радости, ужаса и благодарности.

Но все их попытки сделать из Морковки героя потерпели крах. Он просто смотрел на них со скучающим видом и говорил внятно, как только мог, на прекрасном сильном эрдельском:

– Подумаешь! Я старался не ради вас. Я старался только для того, чтобы вы не ругали ребенка за то, что он брал ружье.

Чикари

Увлекательная история из жизни рыжей белки

– Щелк-щелк-щелк-пощелк! – звал он снова и снова с безопасной верхушки тополя. Так он в сотый раз дразнил и высмеивал пса, который гонялся за ним с утра. Пес то сердито таращился на дерево, то, не удостоив неприятеля ни единым «Гав», отходил и ложился на землю.

На верхушке тополя Чикари совсем не чувствовал себя как дома. Дерево стояло одиноко посреди пастбища, никаких орехов на нем не росло, и поживиться было нечем, зато это был удобный перевалочный пункт на те случаи, когда Чикари устраивал набег на птичий двор, чтобы наворовать себе там кукурузных зерен. Теперь он сидел на дереве, поскольку его загнал туда заклятый враг. Чикари не раз и не два обрушивал на него свое презрение, но вполне удовлетворился, когда пес перестал обращать на него внимание, – поскольку тщательно обдумывал опасный переход по открытой местности, который нужно было предпринять, прежде чем оказаться в родном лесу.

После этого он долго бесшумно выжидал. Пес все спал. Тогда Чикари бесшумно соскользнул по дальней стороне ствола и помчался через пастбище.

Он не добежал и до середины, когда обнаружил чудесную находку: редкий гриб – красную сыроежку.

Красная сыроежка – не просто пища, это еще и деликатес и восхитительное укрепляющее средство. Ее едко-сладкая мякоть для рыжей белки – примерно то же самое, что персики в коньяке для человека: вкус нравится всем, но для некоторых это настоящая страсть.

Чикари обожал красные сыроежки до самозабвения. Он не мог пройти мимо красивой розовой шляпки примерно так же, как старый пьяница не может отказаться от бесплатной выпивки из своей любимой пивоварни. Чикари взялся за ножку лапами, крутанул и отломил у корня, а затем, зажав гриб зубами, поскакал в родной лес. Однако широкая шляпка закрывала ему обзор, и он со всей силы налетел на корень; ему самому это не причинило никакого вреда, но его добычу раскрошило на кусочки.

Ох, как же он разъярился! Он накричал на корень, брызжа слюной, словно это был деятельный злобный враг. Пышный рыжий хвост, который Чикари на бегу держал низко к земле, теперь развевался в воздухе у него