Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

ранней весной с высот Апеннин. В таком наряде я мог быть уверен, что ей не разглядеть моих черт лица, тем более что местом нашего свидания был длинный полутемный коридор, освещенный одной только масляной лампой и выходящий в сад, который использовался для служебных целей и не сообщался обычным входом для постояльцев.

Туда-то я и поспешил энергичной, пружинистой поступью; но там было пусто, она еще не пришла. Потянулось время нетерпеливого ожидания, когда каждая минута казалась часом! Издалека, из бального зала до меня долетали обрывки мелодии – мечтательные, плавные звуки венского вальса. Я даже воображал, будто слышу летящие шаги танцующих. Ничей посторонний взгляд не мог бы меня сейчас обнаружить в моем укрытии: прислуга хлопотала над приготовлением грандиозного свадебного ужина, а все прочие обитатели гостиницы были поглощены созерцанием вечернего празднества – яркого и не знавшего себе равных.

А вдруг Нина вообще не придет? Предположим, в конце концов она просто сбежит от меня! Я затрепетал от этой мысли, но тут же отбросил ее, усмехнувшись над собственной глупостью. О нет, ее наказание – дело справедливое, а значит, угодное силам Судьбы, стало быть – неотвратимое. Именно так я думал и чувствовал, лихорадочно расхаживая взад и вперед, считая гулкие удары сердца в груди. Мгновения длились и длились! Неужели она так и не появится? Ах! Наконец-то! Я уловил шелест платья и легкие шаги; в воздухе повеяло тонким ароматом, похожим на аромат опадающих цветов апельсина. Я обернулся и увидел, как она приближается. С проворством и грацией ребенка жена почти подбежала ко мне. Массивная накидка из дорогих русских соболей ниспадала с плеч, открывая моему взору блестящее платье. Темный мех капюшона контрастно подчеркивал красоту прелестного раскрасневшегося лица, так что оно походило на лики ангелов кисти великого Корреджо в рамах из черного дерева, обтянутых бархатом. Жена рассмеялась, и глаза ее озорно блеснули.

– Я заставила вас ждать, caro mio? – прошептала она и, привстав на цыпочки, поцеловала руку, которой я придерживал плащ у лица. – Каким высоким вы кажетесь в этой альмавиве! Очень жаль, что пришлось немного задержаться, но этот последний вальс был просто восхитителен, и кто устоял бы на моем месте? Жалею лишь об одном – что танцевала его не с вами!

– Вы мне льстите, – сказал я, обнимая ее одной рукой за талию и увлекая к двери, ведущей в сад. – Расскажите же, как вам удалось ускользнуть из бального зала?

– О, проще простого. По окончании вальса я улизнула от своего партнера, пообещав, что вскоре вернусь. Потом сбегала наверх, в свою комнату, за теплой накидкой – и вот я здесь.

Тут Нина опять рассмеялась, очевидно, пребывая в самом радужном расположении духа.

– Согласившись принять участие в этой затее, вы уже проявили бесконечную доброту, mia bella, – пролепетал я самым слащавым голосом. – Это очень любезно с вашей стороны – вот так потакать моим небольшим причудам. Скажите, вы видели вашу горничную? Она знает, куда вы ушли?

– Да что вы! О нет, ее даже и не было в моей комнате. Знаете, она у меня кокетка неисправимая и теперь, без сомнения, строит глазки официантам на кухне. Глупышка! Надеюсь, ей весело.

Я вздохнул с облегчением: до сих пор мы себя не выдали. Никто не заметил нашего ухода, так же как никто не имел ни малейшего представления о моих намерениях. Я бесшумно открыл дверь на улицу, и мы вышли. Поплотнее закутав жену в плащ – разумеется, с наигранной заботливостью, – я как можно поскорее повел ее через сад. Вокруг не было ни души, поэтому за нами никто не следил. Дойдя до внешних ворот сада, я на минуту оставил Нину, чтобы подозвать извозчика. При виде экипажа моя жена выразила некоторое удивление.

– А я думала, мы едем недалеко, – сказала она.

Я успокоил Нину на этот счет, заверив, что так оно и есть, что я всего лишь не хотел утомлять ее. Удовлетворенная этим объяснением, она позволила мне помочь ей занять место в экипаже. Я устроился рядом, велел извозчику гнать на виллу Гуарда – и мы с грохотом покатили по неровным булыжникам городских мостовых.

– Вилла Гуарда! – воскликнула Нина. – А где это?

– Это старый дом, – ответил я, – расположенный близ того места, о котором я вам говорил, где спрятаны мои сокровища.

– О!.. – По-видимому, довольная, она откинулась на спинку сиденья, позволив своей головке прилечь на мое плечо. Я притянул жену ближе к себе, и мое сердце заколотилось от ужасной, неистовой радости.

– Теперь вы моя, наконец-то! – прошептал я ей на ухо. – Моя навсегда!

Она подняла на меня глаза и торжествующе улыбнулась; ее прохладные ароматные губы встретились с моими – пылкими, жадными – в долгом страстном поцелуе. Да, я просто взял и поцеловал ее, почему бы и нет? Она принадлежала мне точно так же, как любая купленная рабыня, и заслуживала не более уважения, чем очередная наложница в гареме султана. Даже когда она решила приласкать меня, я не воспротивился: пусть считает меня жертвой собственных неотразимых чар. И все же каждый раз, когда я бросал взгляд на ее лицо в полутьме экипажа, меня невольно поражало безграничное тщеславие этой женщины! Самодовольство ее было столь откровенным – и столь трагически нелепым, принимая во внимание ожидавшую ее участь!

Нина пребывала в полном восторге от себя, своего наряда и своей – как она полагала – победы надо мной. Кто мог бы измерить высоту ослепительных видений, которым она предавалась! Кто мог бы постичь глубину ее бездонного эгоизма!

При виде такой, как она, красивой, богатой, а главное – тут высшее общество не даст мне соврать – хорошо одетой, ибо только благодаря последнему достоинству в наши дни женщина обретает преимущество перед другими, не ощутят ли менее удачливые и привлекательные представительницы ее пола некоторую зависть? О да, непременно, и уже ощущают. Однако поверьте мне на слово: самовлюбленная самка, которая искренне поклоняется исключительно идолам Моды и Прихоти – это единственное создание, чью жизнь нужно бы презирать и отвергать как образец и чья смерть не станет утратой даже для так называемых ближайших подруг. Мне ли было не знать, что в Неаполе не осталось ни единой души, по-настоящему привязанной к моей жене; ни одного человека, вплоть до горничной, не огорчило бы ее исчезновение, хотя она-то при всем своем раздутом самомнении воображала себя самой обожаемой красавицей города. Тех, кто искренне любил Нину, она презрела, отвергла и предала. Я задумчиво смотрел сверху вниз, как она полулежала в моем объятии, откинувшись на