Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

смерти, столкнувшись с нею лицом к лицу, я хочу пожелать Вам в жизни счастья, удач, радостей. Если погибну – мой дух будет Вашим porte-bonheur'ом. Вспоминайте меня в тяжёлые минуты, я буду приносить Вам облегченье.

…Не растрачивайте себя зря. И, главное, научитесь хоть немного думать о людях. Не знаю, многие ли способны на такую трудную жизнь, как Пера Моисеевна и я. Надо уж очень любить Вас, чтоб всё прощать.

Мне горько отсутствие вниманья с Вашей стороны во время самых тяжёлых дней моей жизни. Даже далёкие мне люди выказывают много тёплого участия, ибо все знают, что положение катастрофически плохо. Вы же даже письма за два месяца моей болезни не собрались написать.

Ну, не хочу упрекать, вероятно, есть внутренние причины, которые заставляют Вас так действовать. Я смотрю на себя как на отжившего человека – не мне предъявлять какие-либо требования.

Будьте счастливы.

Эйзену, который вот уже много месяцев к тому времени жил в шестнадцатом веке, – не просто корпел над либретто, а уже снимал вовсю, упоённо! – мешала любая, самая мизерная мелочь, отвлекающая от картины. Не умел уже ничего: ни размышлять о чём-то, кроме «Грозного»; ни смотреть другие фильмы; ни ходить в гости; ни читать газеты; ни даже сообразить, чем желает обедать (и понимающая тётя Паша не докучала расспросами, а готовила по своему выбору, благо вкусы хозяина знала досконально).

Письма – любовницы ли, матери, да хоть самого чёрта лысого – раздражали сильнее иного: ненужные сведения были в них нашпигованы столь же ненужными эмоциями. Эйзен проглядывал их наискосок, за пару секунд, не давая сочащимся с листа чувствам проникнуть в него, и, уже не стесняясь, отправлял прямиком в щель виноградного ящика. Прочтённое забывал мгновенно.

О болезни Телешевой забыть не получилось, это злило. К тому же она внезапно перешла на имена-отчества, что было непривычно и странно, будто писал другой человек, и нервировало ещё больше.

Милый Сергей Михайлович,

пытаюсь отсюда наладить Вам пересылку кофе. Я говорила с Пырьевым, ещё когда ложилась в больницу, он обещал всё Вам передать. Посылаю… деньги, они Вам, кажется, нужны.

Я ещё очень слаба и плоха. Ведь операция была очень тяжёлая… сердце в очень плохом состоянии…

Отсутствие Ваших писем, ласковых, ободряющих слов действует на меня ужасно. Я всё думаю: неужели я Вам так далека, что нет в сердце ласковых слов для письма; или неужели Вы так черствы, что неспособны в самые тяжёлые минуты довольно близкого Вам человека найти в себе энергию, чтобы написать тёплое нежное письмо, зная, как безумно одинока я сейчас?..

Если бы Вы видели, какой страшный мир – именно эта больница. Никакой Гойя не в состоянии изобразить. Да, рано я попала в мир отживающих людей!

Ну, до свидания или прощайте – не знаю, увидимся ли…

Ваша Елизавета Телешева

После операции больная прожила ещё восемь месяцев – больше по госпиталям, чем дома.

Пару раз с оказией приезжала в Кратово навестить Юлию Ивановну, но ни собирать ягоды, ни гулять по лесу уже не могла, поэтому просто лежала в гамаке, глядя то в небо, то на окна второго этажа, где были комнаты Эйзенштейна. Зайти в эти комнаты не посмела, да и подъём на второй этаж одолела бы вряд ли. Туда не поднималась даже Юлия Ивановна – ни разу за полтора года отсутствия сына.

Порой гостью усаживали под большую липу в кресло-качалку – в таком положении, полулёжа, она могла находиться довольно долго, – и две женщины часами пили в саду чай и беседовали; вернее, старшая говорила, а младшая слушала: о дореволюционной Риге, балтийском Штранде и прочих прекрасных местах, куда обеим путь был уже заказан. Об отсутствующем хозяине же не говорили вовсе. Иногда глаза младшей смыкались, и старшая деликатно умолкала на час-полтора, давая собеседнице отдохнуть.

Во сне больная бредила новыми спектаклями – мечтала поставить во МХАТе «Евгения Онегина». И в разгар театрального сезона даже засобиралась было решительно на работу, но в назначенный день так и не сумела выйти со двора на Тверскую – очень устала и присела набираться сил на асфальт, аккурат посередине домовой арки. Обратно в квартиру соседи занесли на руках.

Умерла в самый жаркий день самого жаркого месяца года – июля сорок третьего. К счастью, была в больнице, под приглядом врачей. Выдышала пятнадцать подушек кислорода – поражённые лёгкие уже не справлялись – и задохнулась.

Навестить больную Эйзен не приехал, ни записки, ни открытки, ни даже куцей телеграммы не послал. О смерти любовницы узнал из материнского письма: «Серёжа, мой бесценный мальчик, мы осиротели с тобой…» На письмо по обыкновению не ответил.

Летом сорок четвёртого «Мосфильму» и «Ленфильму» было предписано вернуться из эвакуации. Отснять оставалось ещё целую треть материала – проклятый «коэффициент ночи» работал вне зависимости от времени суток.

Пылающим июльским полднем, превозмогая болящее сердце, Эйзен вошёл в люкс-вагон столичного поезда и плотно задёрнул занавески: смотреть в окно на покидаемую Алма-Ату сил не было. Из еды взял с собой лишь корзину местных яблок, но уже через пару дней фрукты сгнили – верно, жить умели только на родине. Выходить на станциях за едой сил не было также, и потому питался Эйзен в пути исключительно валидолом. Так и ехал две недели – с ароматом сердечных пилюль в ноздрях и резким их вкусом на языке – по Великой степи, в Москву.

С последним фильмом Эйзенштейна творилось невообразимое. Богемная Москва языки сточила на сплетнях об «Иване Грозном». Как и всегда с бедовым режиссёром, каждое новое творение его готовило целый фейерверк слухов, скандалов и драм.

Enfant terrible советского кино привёз из Алма-Аты почти готовый фильм – но не весь, а только первую серию из трёх. (Спрашивается, и чем он занимался в эвакуации всю войну?!) Едва придя в себя с дороги, маэстро кинулся доснимать материал для последующих. А ознакомиться с трёхчастным замыслом целиком было можно из книжицы, что выпустили на «Мосфильме»; тёртые калачи от культуры («об культуру», как шутковал Эйзен) считали это благословением всему проекту.

Но стоило лишь худсовету посмотреть эту самую первую серию, как по столице пошли круги, а вернее, волны и валы обсуждений. Кто видел картину – делал большие глаза при одном только упоминании «Грозного»; кто не видел – мечтал прорваться на спецпоказ. Кто ругал фильм – ругал с трепетом почти священным, кто хвалил (этих было совсем чуть) – после всё равно ругал. «Великолепное изобразительное искусство» или «картина, вне советского зрителя стоя́щая»? «Отсутствие русского духа» и «сусальный фильм» или всё же «шедевр»? «Дворцовые шахматы» и «чистая математика» или «красота, превосходящая всё, до сих пор виденное в кино»?

Единственным, кто безоговорочно