Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

шутил, хохотал, говорил тосты, улыбался камерам – быстро и деловито, верно, опаздывая на следующий банкет, – чтобы очень скоро уже совершить полный круг и выскользнуть вон. О режиссёре, очевидно, не справлялся, глазами его не искал.

Эйзен – следом. И снова ковёр мешал, подставляя подножки, а временами даже и покачиваясь под ногами. Пришлось цепляться за перила и спускаться боком, по-стариковски, по одному перемещая отяжелевшие внезапно ботинки. Сердце прыгало на каждом шаге – словно мячом по этим же ступеням.

– Товарищ Жданов!

Но тот уже ссыпался бодро вниз, растворился в полумраке холла и исчез. Спрятался за угол? Выскочил на улицу?

Хлопнула дверь – где-то рядом, у гардероба. Уборная!

Эйзен зашаркал к туалету, отчего-то разучившись отрывать подошвы от пола. Подмётки тёрлись о гранит громко, будто шурша по рассыпчатой гальке, – шорох обуви о камень заглушил оставшуюся позади музыку праздника.

– Товарищ Жданов!

Он вцепился в медную ручку, под крупно-золотой буквой «М», и дверь поехала куда-то, распахиваясь, и он поехал на этой двери, как на карусели, всё дальше, по кругу, ускоряясь… но успел-таки разжать пальцы и соскочить внутри туалетной комнаты.

А внутри были ещё двери, много. Они хотели запутать Эйзена, сбивали с толку, дрожа и наплывая друг на друга, как в дешёвом эффекте со склейкой, но были все без надобности, так как – распахнуты. Закрыта была единственная, в самом конце уборной – за ней, верно, и затаился разыскиваемый.

Эйзен двинулся к запертой двери. Была на расстоянии дюжины шагов, но он почему-то сделал сотню или две, прежде чем достиг. По пути хотел бы расслышать несущиеся из-за неё звуки – за ней и правда кто-то дышал и шевелился, – но шарканье ботинок оглушало совершенно. Светильник над головой мигал, затрудняя дорогу – то освещая ярко кафельные плиты, то скрывая их во тьме, – но Эйзен шагал настойчиво, неумолимо – и дошагал.

Сердце колотилось в гортани так, словно не шёл, а бежал на высшей скорости, и не пару минут, а пару часов. Поискал рукой пуговицу на вороте – расстегнуть! хоть оторвать! – но почему-то не нашёл. Прислонился лбом к вожделенной двери – прохладная! – и замер так, отдыхиваясь.

Собственные подошвы перестали оглушать, и он сумел-таки расслышать звуки изнутри кабинки: там определённо кто-то имелся.

– Товарищ Жданов! Вы посмотрели картину? Что думаете? Не слишком зверино вышло? По-моему, в самый раз. Но если надо, я поправлю… исправлю… переправлю… выправлю… – Язык запутался в глаголах, и Эйзен оставил попытки подобрать верный. – Всё сделаю, только скажите что и как.

Изнутри кабинки вздохнуло, тяжко и громко.

Воодушевлённый ответом, Эйзен продолжал, торопясь высказаться, пока собеседник – в его власти.

– Вы же скажете, товарищ Жданов? – принялся просительно гладить дверное полотно, однако скоро уже не гладил, а стучал. – Скажите, прошу вас! Скажите, скажите всё! Не молчите! Говорите! Только поговорите со мной…

От удара ладони дверь дрогнула – ручка её щёлкнула, а сама распахнулась медленно.

Внутри кабинки – пусто. А в засорённом унитазе клокочет и кружит медленно его содержимое.

Дурнота подступила мгновенно. Желудок, желая выплеснуться, затрепетал – толкал сердце снизу, а с боков давили на бедный миокард лёгкие: дышать! дышать!

Эйзен упал на оказавшийся рядом ледяной подоконник и рванул на себя задвижку маленького окна. Сумел-таки открыть – вывалил голову в мороз, густо замешанный со снегом и ночной темнотой.

Увидел во дворе Жданова, спокойно садившегося в персональную эмку – чёрная лакированная машина блестела в свете фонарей остро, словно была вымыта секунду назад. И другую эмку – ещё чернее и ещё более сияющую, что въехала во двор Дома кино и встала у подъезда. Вышли из неё двое в форме НКВД.

Он сразу понял: за ним. Также понял: это конец, выбежать из здания не успеть.

Так приходили за Шумяцким, Бабелем и Мейером. Теперь очередь его, Эйзена.

Правильнее было бы запереться в кабинке – пусть-ка поищут! – но инстинкт свободы гнал прочь.

Эйзен выковылял из уборной (на это ушла, кажется, вечность) и хотел было укрыться за колонной, чтобы пропустить энкавэдэшников, а самому выскочить во двор, – но те уже топтались у гардероба, снимая шинели и обстукивая заснеженные сапоги; шутили и смеялись при этом так заливисто, будто не охотиться приехали, а и впрямь – праздновать. Умели играть, бляди, почище актёров, кто лакал в эти секунды шампанское наверху.

Покинув туалеты, Эйзен оказался перед охотниками как на блюде. Суетиться было нельзя и смотреть им в глаза тоже. Плавно, очень плавно он повернулся к лестнице и зашагал по ступеням вверх. В спину нёсся басистый хохот.

Сердце било в глотку, желая опередить – выпрыгнуть из рёбер и достичь зала раньше хозяина, – но он сжал его обеими руками и не выпускал, так и донёс в ладонях – до грохота музыки, звона бокалов и топота пляшущих по паркету пар.

Все тосты уже отзвучали, и речи отзвенели, и начальство разъехалось; и оставалась собранию только водка вместо выпитого до капли вина – чистое безудержное веселье под польку, и вальсы, и фокстроты, и падеспань. Что-то из этого и наяривал сейчас оркестр.

Не давая окружению опомниться и отхлынуть от него, Эйзен схватил первую встречную даму – крепко схватил, чтобы не вырвалась, – и увлёк, вальсируя, дальше, ещё дальше, прочь от входа – бодрее, ещё бодрее, волчком-верчком, – спрятаться в хороводе пар, затеряться в кружении – выиграть ещё минуту, ещё хотя бы одну.

Дожить бы эту минуту, додышать… но не успел. В тот миг, когда нога Эйзена в жёлтом американском ботинке взлетела для очередного па, сердце его вздрогнуло последний раз – и разорвалось.

После инфаркта в Доме кино Эйзенштейн проживёт ещё два года, но называть эти годы жизнью у него не повернётся язык. Дожитие, не более. Эпилог к роману. Так актёр после завершения съёмки, распалясь и не умея выйти из роли, пару минут ещё существует в образе, хотя и понимает, что финальный «стоп!» уже прозвучал и камеру выключили.

Да, камеру выключили.

В кремлёвке Эйзен проведёт много месяцев; его заново научат сидеть, ходить и держать в руках карандаш. Едва обучившись, он примется за воспоминания, чтобы коротать бессчётные и одинокие дни – уже не в больнице, а у себя на Потылихе, на высоком четвёртом этаже, спускаться с которого без чьей-то помощи больше не рискнёт.

В похожей на музей квартире будет он лежать на диване месяцами и черкать в блокноте. Вокруг дивана столпятся корзины с мандаринами (пропишут врачи для сердца, а шофёр будет исправно привозить по паре кило в день), и Эйзен перейдёт на питание исключительно ими. Дом пропахнет цитрусами – и свежими, и уже с гнильцой, – но выбрасывать Эйзен разрешит лишь плоды, стухшие в слякоть: мол, запах и вид умирания фруктов помогают