Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

А как не гордиться? Успехи советской державы были столь сказочно невероятны, что даже чудо-фантазия Александрова – его главное умение и основной модус жизни – не могла превзойти творящееся в СССР. Он сочинял не чтобы приукрасить, а чтобы не отстать от времени – играл на опережение и ловил, бесконечно ловил мгновения-искры блистательного советского бытия. Воплощённые на экране, вымыслы режиссёра иногда чуть обгоняли реальность, но чаще едва поспевали за ней.

Только воспел гуманность советского закона – как стране явилась новая Конституция, ещё более справедливая, правильная и честная, хотя быть этого, казалось, уже и не могло, настолько хорош был предыдущий документ. (Игровой «Цирк» имел оглушительный успех, и режиссёру немедля поручили снять и документальный аналог – «Доклад товарища Сталина о проекте Конституции СССР».)

Только восславил советские таланты и для демонстрации их выдумал целую музыкальную олимпиаду – как страна гордо отвернулась от проходящих в фашистском Берлине Олимпийских игр: «мы выше примитивной состязательности в спорте». (Самые политически зрелые умы полагали, что александровская «Волга-Волга» – антитеза снятой на тех играх «Олимпии» Лени Рифеншталь.)

Он возвеличил советскую женщину, что успевала и полторы сотни ткацких станков обслужить, и внешность свою до голливудских стандартов довести, и орден Ленина получить, да ещё и попутно ослепить всех окружающих мужчин, с орденами и без, – а миллионы подобных женщин уже трудились на заводах, и рулили тракторами, и сеяли, и жали, и ткали, и лили чугун, и запрет на аборты в стране единогласно поддерживали. («Светлый путь» называли «второй и удавшейся песней о счастье советской женщины» после снятой с экранов бедовой «Колыбельной» Дзиги Вертова.)

Он восхвалил советских учёных, чьи выдающиеся умы постигали тайны Солнца, – а научные институты уже работали рьяно, приближая космические полёты и освоение дальних планет. Свободный и радостный труд научной интеллигенции при всеобъемлющей и уважительной поддержке интеллигенции творческой явился в «Весне» как в зеркале жизни.

Да, Александров отражал реальность, хоть и сдабривая песнями-юмором. Да, его фильмы были – правда и ничего, кроме правды, о животрепещущем сегодняшнем дне. В это верил сам. В этом убеждали и всегда высокие, прямо-таки фантастические сборы. Публика голосовала и сердцем, и рублём; а сердце зрителя не обманешь. Неизменно строгого и непоколебимо справедливого зрителя СССР – тем более.

Было, конечно, у Александрова и одно уникальное оружие, что работало без осечек в каждой ленте, – главная актриса, бессменный бриллиант всех творений (а также по совместительству первый друг и даже супруга). Любовь Орлова! Кудри «платиновый блонд» – мечта модницы; зубы оттенка «снежный белый» – мечта дантиста; талия на пятьдесят сэмэ – мечта и мужская, и женская, и вне зависимости от профессии. Словом, одна сплошная советская мечта, всеобщая, как трудовое право. Поёт, пляшет, шутит и безустанно, из ленты в ленту, эмансипируется на правильный лад, превращаясь из Золушки (домработницы, ткачихи, почтальона, далее по списку) в стахановку и орденоносицу. Sexualité à la soviétique – сногсшибательная красота снаружи, коммунистические идеалы внутри. Ни капли голливудской пошлятины, ни крохи европейского невроза, но здоровая незамутнённость и – главное! – отражение судьбы женщины в Союзе: за последние двадцать-тридцать лет каждая прошла своим «светлым путём», по дороге непременно скидывая «старьё» (паранджу, предрассудки, оковы угнетения) и обретая взамен что-то новое (грамотность, профессию или, на худой конец, модный широкоплечий пиджак и лаковые туфли).

Орлова и Александров жили в гуще советской жизни и на острие сегодняшнего дня, разделяя это счастье с миллионами соотечественников: хоть в собственной квартире на улице Немировича-Данченко (окна четырёх комнат глядели не на шумную Тверскую, а в тишайший зелёный двор), хоть на даче в подмосковном Внукове (гектар берёзовой рощи был стократ уютнее и гораздо болееrusse, чем переделкинские ели и кратовские сосны), хоть в санаториях Ялты-Сухума, а хоть в бессчётных командировках за рубеж.

Война только обострила чувствосо-временности. Александров провёл те годы в Алма-Ате художественным руководителем ЦОКС. Продукция его студии помогала бить врага наравне с танками челябинского завода и самолётами куйбышевского: едва смонтированные, «Боевые киносборники» тотчас летели на передовую, чтобы удерживать дух армейцев на высоте.

Лишь телесной оболочкой ощущая себя в эвакуации, а душою – целиком и полностью на фронте, Александров не умел понять Эйзенштейна: как это можно – удрать от происходящей в отечестве войны в шестнадцатый век? Подписывал все сметы, выбивал электричество для съёмок «Грозного», потакал причудам бывшего мэтра и учителя, а сам недоумевал: как это можно – отвернуться от кровавого и трагическогосегодня в уютное музейное вчера? Не досадно отстать от жизни, а произвольно скрыться от неё вглубь веков? Так и не ответил на эти вопросы – даже себе и даже после эвакуации, уже в Москве отсматривая готового «Грозного».

Памятные совещания с «прожаркой» картины он будет вспоминать с удовольствием: все тогда «жарили» Эйзена, как мойву на сковородке, до чёрной шкурки и хрустящих плавников, один только Александров удержался – проявил благородство. И рассказывать о шефе всю жизнь он будет с тем же благородством – подчёркивая хорошее, а плохое заменяя тонкой улыбкой.

Должности и регалии после возвращения из эвакуации посыплются градом: художественный руководитель «Мосфильма», глава режиссёрской мастерской во ВГИКе, профессура, награды, премии, премии, ещё премии, включая и Сталинскую, и как венец триумфального «светлого пути» – членство в КПСС. Некоторые посты Александров займёт ещё тёпленькими – сразу после Эйзенштейна.

Вот только с фильмами начнётся незадача. Вернее, с фильмами всё будет в порядке – Александров по-прежнему будет сниматьсо-временное кино, рекордно антиамериканское и отчаянно актуальное, с поющей и хохочущей Орловой в кадре, – но что-то случится со зрителем: он перестанет ходить на александровские ленты. Паузы меж ними станут длиннее – шесть лет, затем восемь, затем тринадцать, – но это лишь ухудшит ситуацию. Одна картина провалится в прокате с оглушительным треском, а другую – последнюю – на экраны не выпустят вовсе, оберегая реноме самого маститого режиссёра Советской страны и самой популярной её актрисы.

Александров причины провала так и не поймёт. Вечно юная жена его будет изумительно хороша на экране – то в белейшем свадебном гипюре (ни одна кинодива за семьдесят не сыграла бы трепетную невесту лучше!), то в романтическом чёрном (смерть главного героя и вытекающий траур внесут в сценарий нарочно, для демонстрации неувядающего лица чудо-женщины во всех цветовых обрамлениях). Политическая составляющая фильмов будет остра, словно карикатура в «Крокодиле»: американцы – тупее и злее не придумаешь, наши – сердечнее и умнее. Так в чём же дело?!

В словечке ли «оттепель», что настойчиво замелькает по разговорам в конце пятидесятых и вновь исчезнет в конце шестидесятых? В странной ли моде на мутное до головной боли и длинное до зевоты кино, что введёт