Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Мемуары свои наречёт по-испански – «YO», причём заглавными буквами, – названием намекая на мексиканское содержимое своей личности, а размером литер – на её масштаб. Но будут это и не воспоминания даже, а фантазии об автобиографии – драматургически выстроенные и расцвеченные литературно до полного вымысла. Не жалея ни Мама́ с Папа́, ни прочих встреченных за жизнь героев, Эйзен расскажет воображаемым потомкам свою судьбу как роман – увлекательный неимоверно и столь же запутанный. Пусть-ка поразгадывают! «Театр для будущего» – феерия и бурлеск, бенефис-мистерия с «Я» в главной роли – развлечёт, но не отвлечёт от мыслей о Фильме.

Об «Иване Грозном» Эйзен будет думать всегда, каждый день и каждый час, даже если занят другим или дремлет, и сердце его всегда будет отзываться на эти мысли болью. Он смирится с тем, что боль в груди уже не уйдёт.

Каждого, кто появится в квартире, – хоть навещающих коллег, хоть Перу с Мама́, а хоть бы и тётю Пашу с шофёром, – будет он расспрашивать о Фильме: не слышно ли чего сверху? Гости будут прятать от Эйзена глаза, а свои – газеты и радиоприёмник. Никто не решится рассказать, что «Грозный» запрещён, больше того, предан анафеме: Сталин прилюдно назвал картину омерзительной штукой и искажением исторической правды, а персонажей – дегенератами. Плёнки велено смыть.

Эйзен узнает о запрете сам, вернее, догадается по срезанному продовольственному лимиту: сливочного масла из распределителя станут привозить меньше, а колбасу – перестанут совсем. Знак – вернее не придумаешь.

Он кинется писать Сталину – конечно же, безрезультатно. Кинется показывать друзьям свою копию Фильма – к их вящему ужасу и смущению (иначе как самоубийством картину никто не назовёт). Кинется пересматривать её сам – и, к собственному ужасу, так и не сумеет понять причины верховного решения.

Узнает, что Сталину писал не один: Гриша Александров, из сострадания ли к бывшему учителю или из радения о мосфильмовском проекте, писал вождю тоже – и ответа тоже не получил.

Год спустя после эпистолярных попыток Эйзенштейна с Черкасовым всё-таки вызовут в Кремль, но диалога не получится: говорить будут Сталин и Жданов, а исполнители госзаказа – слушать. Пожелания к исправлению Фильма будут столь общи и широки, что похожи скорее на повторный запрет. За сорок минут свидания Эйзен произнесёт едва ли пару слов, а думать будет исключительно о собственном сердце – как бы устроиться поудобнее на жёстком диванчике, чтобы не болело. На следующий день Черкасову присудят звание народного артиста, а Эйзенова жизнь не изменится никак – и на том спасибо.

Однако он объявит, что по указам вождя доработает «Грозного», – и примет поздравления и расскажет о встрече журналистам. Но воодушевлённому Москвину, который тотчас позвонит из Ленинграда, признается честно: «Досъёмок не будет – я умру на первой же».

В Кратове, устав от постоянной тревоги за сына, тихо скончается Мама́ – без единого слова жалобы и малейшего предупреждения. Вечером ещё подрезала цветы в саду и украшала дом – а утром уже лежала на столе, холодная, обмытая соседками и одетая в лучшее своё платье, с пятаками на глазах. Эйзена уход Юлии Ивановны – а именно так называл её в последние годы, отказом от родного «Мама́» словно обрывая последние связующие их родственные ниточки, – не потрясёт, но удивит: мира без этой женщины он и не представлял.

Тема смерти, возникнув рядом с Эйзеном, превратится скоро в лейтмотив его разговоров, записей и планов. Всем напропалую будет он раздавать указания о собственном погребении – «не рыдать, пафосных речей не мямлить, за гробом идти весёлыми», – повторяя по многу раз и требуя затвердить, как урок. Вопросы о праздновании грядущего юбилея – круглых пятьдесят годков! – будет пресекать: «Не на праздник приглашаю вас, а на свои похороны». Когда же и в самом деле окажется на похоронах коллеги, без тени грусти объявит всем: «Я – следующий. Придёте ко мне, товарищи?»

Юбилей всё же настанет, но празднование отложат – до улучшения самочувствия юбиляра. Оно так и не случится.

В ночь с десятого на одиннадцатое февраля сорок восьмого года Эйзен будет сидеть за столом и писать очередную – сотую? тысячную? – статью о «Грозном»; не для журнала, конечно (ибо кто же напечатает хоть строчку о запретном фильме?), а для себя. Анализируя отношения Ивана с собственной матерью, почувствует небывалую слабость, но трудов не оставит – будет выводить буквы всё старательнее, всё крупнее, уже и вкривь, и вкось, и вниз по всему листу… На слове «непримиримый» силы иссякнут – дописать его не сумеет.

И сидеть на стуле уже не сумеет, обнаружит себя на полу. Поползёт к батарее, где всегда привязан гаечный ключ: постучи по ней – и соседи услышат. Ползти будет долго, лицом собирая пыль, а ногтями цепляясь за плинтус. Не доползёт.

Его так и найдут – лежащего на паркете, с устремлённой вперёд рукой и облепленными паутиной раскрытыми глазами.

Первое, что сделает Пера, узнав о смерти мужа, – перед тем как плакать, и каменеть от горя, и рассыпаться в отчаянии, – отыщет в квартире Эйзенову копию «Ивана Грозного» и спрячет у себя на антресолях, за потайные кирпичи.

Гроб выставят для панихиды всё в том же Доме кино – утопающий в цветах за государственный счёт и укрытый парчовым платом из «Ивана Грозного». Принимать соболезнования будет Пера, официальная жена.

Попрощаться придут многие – и кто в последние годы Эйзенштейна избегал, и кто эти последние годы скрашивал. И обе Эсфири, Шуб и Тобак. И Тиссэ с Москвиным (этот попросит на память треух, в котором Эйзен работал в Алма-Ате, да так в нём и уедет к себе в Ленинград: «В вашу Москву я больше – ни ногой»). И Черкасов с Бирман. И Гриша Александров. И вся съёмочная группа «Грозного», до последнего человека. И ещё тысяча других людей.

В крематории гроб заберут у провожающих ненадолго, чтобы вернуть уже закрытым: прозектор вынет из черепа умершего мозг и, залив формалином, увезёт в Институт мозга (негласно – «Пантеон»). Мыслительный орган Эйзенштейна встанет на одну полку с мозгами других великих – для демонстрации большевистского сознания как высшей ступени эволюции, – а безмозглое тело его полетит в печь.

История – шелуха настоящего, облупки дня сегодняшнего. Её словно бы и нет никогда: прошла и закончилась, – а сегодня есть всегда. Григорий Васильевич Александров знал это твёрдо и снимал только о современности. Он былсо-временный режиссёр – жил со своим временем и для него. Творчески питался им и творчески же его питал. Гордился этим, но и сам был ни много и ни мало – гордостью