Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

защищал картину, стал неожиданно Григорий Александров: мастер масс-комедии, он зорко разглядел в «Грозном» высокую трагедию и призвал не судить её по законам бытовой мелодрамы. Голос худрука «Мосфильма» (а Гриша к тому времени занимал уже и эту позицию) звучал одиноким диссонансом в охульном хоре.

Пока к этому голосу не присоединился ещё один – решающий, самого главного зрителя в советской части света. Сталин посмотрел первую серию и разрешил-таки к выпуску – с января сорок пятого она вышла в широкий прокат; следующие предполагалось выпускать на экраны по мере готовности. Ливень критики смолк и скоро сменился градом восторженных рецензий в прессе. (Спрашивается, где эти горе-журналисты были раньше?!)

Жаждущие побежали в кинотеатры и остались в абсолютном недоумении. Простой зритель высидеть полтора часа наедине с «Иваном» не мог, сбегал на середине. Высоколобый – сидел через не могу, на силе воли, чтобы потом пощеголять этим. (Спрашивается, сняли игровой фильм или научно-художественную диссертацию?!)

И снова вскипели споры – и снова доходило едва не до дуэлей, так были горячи. Если картину ругали – то вразнос, причём за противоположное. Если хвалили – то с замиранием голоса и затрудняясь подобрать слова, будто шла речь не о киноленте, а о чём-то жизненно важном.

Впрочем, хвалебщиков было наперечёт, и сплошь – из режиссёрского цеха, словно делал Эйзен картину не для народа, а исключительно для коллег (один – ни много и ни мало сам Чарли Чаплин – прислал в Москву восторженную телеграмму). Нецеховая же публика – от наладчиков на заводе и до гроссмейстеров – сказать о фильме что-то хорошее затруднялась. Опросы, проведённые после показа, давали удручающий итог: не поняли – никто и ничего. Публика скучала, а порой и впадала в тоску – от того, какие раньше люди жили: «Смотришь, и даже страшно делается: того и гляди тебе нож в спину воткнут». (Спрашивается, на что были потрачены государственные деньги?!)

Невзирая на провал у зрителя, картину показали в Стокгольме, Праге, Берлине.

В Александровой же слободе, под Москвой, шли вовсю натурные досъёмки. Говорили, Тиссэ творит ослепительной красоты портреты Черкасова на фоне снежных полей – светопись по снегу, не меньше. Ещё говорили, он и Эйзен разругались на «Грозном» вдрызг и сейчас последний раз работают вместе. В недавних спорах о картине оператор отмалчивался так демонстративно, что поверить в это не составляло труда. (Спрашивается, и как столь замечательный Эдуард Тиссэ выдержал целых двадцать лет рядом с несносным Эйзенштейном?!)

А Верховный возьми да и награди первую серию фильма Сталинской премией. Ай да Эйзен-шельмец! По слухам, он забросал начальство письмами, доказывая политическую необходимость поощрить фильм (и себя нахала заодно) – мол, совместный проект с союзниками и снят на ленд-лизовскую плёнку. Что ж, добился, выцарапал себе очередную медаль на грудь и сто тысяч рублей награды.

Когда же вторая серия «Ивана Грозного» была готова – никто ещё не видел, только близкие друзья режиссёра и сотрудники съёмочной группы, – по Москве и Ленинграду пошли даже не волны, а целые ураганы дискуссий. Тут уж хвалителей не нашлось вовсе: редкие зрители картины были ею не просто фраппированы, не просто ошеломлены, а будто ранены физически. Понижали голос, переходя на шёпот, а то и мучились от горловых спазмов, не умея толком рассказать. Говорили все очень разное – словно смотрели не одну и ту же версию, а десятки, причём совершенно отличных. И что персонажи – и не люди вовсе, а глыбы каменные и ужасные, как балбалы; сама же вторая серия наводит страх – не только за себя зрителя, но и за всё человечество. И что опричники – прогрессивная же сила того времени! – явлены уродами, хлыстами бесноватыми, фашистами. И что Иван Четвёртый – самый-то кошмар и самый смак оказии! – вовсе не реабилитирован, а выведен клиническим садистом и самодуром, великим инквизитором и чуть не Гитлером шестнадцатого века. Что воняет от ленты не то католической Испанией, не то Византией, не то языческой Мексикой. Что действие – то ли плоско по-лубочному, то ли, наоборот, взброшено на котурны повыше американских небоскрёбов. Что суть ленты – то ли достоевщина густейшей мути, то ли примитивная бесчеловечность. В одном критики сходились: русскому человеку на такое смотреть – невыносимо.

Единственно Александров упрямо продолжал выгораживать картину. (Спрашивается: только ли её – или всё же и себя родного, без году неделя худрука «Мосфильма»?)

Копия второй серии только ещё выехала с «Мосфильма» на показ в Кремль, а про неё знали уже главное: эдакое безобразие нельзя показывать категорически – «Ивана Грозного» запретят.

Очки прописали Тису ещё до войны. Поначалу не то что носить не хотел – даже магазины «Оптика» обходил стороной, чтобы не видеть в витринах адские приспособления с выпученными стёклами и хищно загнутыми дужками. Тиссэ боялся очков – не смущался их видом и не стеснялся как признака надвигающейся старости, но боялся оправы как шор и линз как фильтра. Тиссэ боялся перестать видеть мир таким, какой он есть.

Ему ли не знать, как фильтры меняют реальность? Фильтр! – и крашеный асфальт в раскалённом июле становится морозным настом. Фильтр! – и ясный день оборачивается густой ночью. Фильтр! – и сияющее солнце превращается в едва мерцающую луну.

А как снимать жизнь, если она отгорожена от тебя забором рефракций и сферических аберраций, ограничена пределом разрешения и глубиной резкости, вписана в заданные углы и диапазон фокусировки? Как снимать, если не видишь правды?

Операторы после тридцати часто надевали очки. Тот же Москвин, казалось, даже сны свои смотрел через окуляры – за всё время знакомства Тиссэ ни разу не видел его без оправы. Ну и кто взялся бы утверждать, что Москвин снимает правду жизни? Увы, тот работал всего-то свои фантазмы: дымы, мерцания, сверкающие во тьме взгляды и прочую дешёвку. Конечно, вовсе не очки определяли художественную манеру, а мировоззрение и устройство души; но какая-то связь между стёклышками на носу и ощущением бытия имелась, Тиссэ чувствовал.

И держался долго. Уже на «Невском» напрягался до предела, однако окуляры не надевал; в конце смены болели не только глаза, но и голова – всё содержимое черепа от лобных долей до темени ныло усталостью, а затылочные зоны словно поливало кипятком. Для окружающих бледность и струящийся по лицу пот можно было списать на жару, но сам-то понимал: дело не в температуре. Глаза состарились и потеряли былую зоркость – без очков Тиссэ был непригоден для профессии.

Надеть «вторые очи» помогла война. Когда Москву обстреливали, старший по дому Тиссэ с командой добровольцев едва не каждую ночь проводили на крыше, сбрасывая фугасы. Тут уж не до тонкостей: или видишь летящую