Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

на тебя с чёрного неба смерть – или нет, или успеваешь поддеть лопатой и отправить к земле – или нет. Тиссэ надел очки. И они спасали не раз – и его самого, и всех, кто мирно спал под его ногами, то есть на четырёх этажах плотно населённого кинодома на Потылихе.

Привык, а вернее, свыкся от безысходности, – «Грозного» снимал в Алма-Ате уже очкариком. Уже не роптал на оправы, что ограничивают обзор (покупал самые большие, на пол-лица), не злился на линзы, что искажают (самую малость, но любую картину). Часто напоминал себе, что работает в очках, а значит, реальность может быть иной, хотя бы и на чуток. Сильная память – компенсация слабого зрения.

К ящикам с аппаратурой добавился ещё один кошель; в нём, как дольки в чесноке, теснились футляры с разными парами: для далёкой дали, для средней дали, для ближних и портретных съёмок, для монтажа… Все линзы подбирал сам, часами, упрямствуя в своей тщательности и этим доводя чуть не до бешенства мосфильмовского окулиста.

Когда, уже после эвакуации, в Александровой слободе снимал крупняки Грозного на фоне муравьёв-людишек – сверхкрупный план в одном кадре со сверхдальним, – то налепил себе на лоб аж три очечные пары. Менял окуляры каждую минуту, пользуя то одну пару, то другую, – колдовал и с очками, и с линзами камеры одновременно. Колдовать с собственным зрением к тому времени уже научился, оказалось несложно.

Официальные фото – а их потребовалось много в последние годы, то для интервью, то на вручении Сталинской премии за «Грозного», то для профессорского стенда ВГИКа, – все портреты делал только в очках. Не потому, что нравился себе таким (сухощавый интеллигент в дорогой оправе), а чтобы не обманывать никого: какой есть – таким и снимайте, товарищ фотограф.

Он этим и занимался всю жизнь. Брал серое, некрасивое, нефотогеничное – и одевал в световые одежды. Знал, красота – во всём и в каждом. Только найди, только предъяви. На то оператору и дан свет, чтобы искать красоту и показывать людям. Эта красота и этот свет суть правда. Не тёмная сторона предмета, или человека, или явления природы, а единственно – светлая. На том стоял оператор Тиссэ и будет стоять.

На том и споткнулся их с Эйзеном тандем, когда начинали «Грозного»: режиссёру была нужна в кадре вся мерзость мира, а у оператора имелась только – вся его красота. Эйзен пригласил другого оператора, «камерного мистика» Москвина, вся художественная манера которого росла из густой достоевщины и плотного, как вата, чахоточного тумана – не советского Ленинграда, но гоголевско-гумилёвского Петербурга.

И хорошо, и пусть. Переживаний было много, и сдержанный Тис тогда в сердцах даже назвал друга предателем, но по гамбургскому-то счёту всё окончилось правильно. Сергей Эйзенштейн остался при своём: бесноватый балет вместо актёрской игры, химеры вместо ясных смыслов, театр теней вместо фильма – и, как итог, полное неприятие зрителем «Грозного». А Эдуард Тиссэ остался при своём: несколько натурных сцен – глотками воздуха в чудовищной тесноте и духоте картины; портреты Ивана, что непременно станут каноническими; и совесть – чистая, как снег, на фоне которого эти портреты были сняты.

Тиссэ читал намётки Эйзена к автобиографии. Поначалу даже не мог уловить, что смущает в этих ярких литературно и даже довольно увлекательных эссе. Уже много спустя понял: в текстах Эйзена отсутствовало этическое измерение – напрочь, словно в голове автора его не существовало вовсе. Скорее всего, так оно и было.

Конечно, Эйзен был – Фауст! И странно, что этого сюжета не было в списке его профессиональных желаний. Тамерлан, средневековая чума, детоубийца Годунов – это всё он жаждал снимать; а самую близкую, казалось бы, тему – слепок собственной судьбы – не желал. Подобно Фаусту, Эйзен пронзал культуры и науки, времена и географии – чтобы познать. И подобно Фаусту же предавал и продавал за это познание всё, что было отпущено. За «Стачку» расплатился ни много и ни мало предназначением кино – явил жестокость немыслимую, недопустимую и распечатал тем самым Пандорин ящик. За «Потёмкина» отдал материнскую любовь – так жестоко и разно матерей ещё никто не убивал на экране; а показать эдакое можно, только разлюбив. За «Бежин луг» – любовь отцовскую. За «Октябрь» отказался от женщин совокупно, предъявив их монстрами, а за «Ивана Грозного» – от родной истории, а значит, и Родины целиком.

Тиссэ любил Родину. Носил в сердце не извращённый патриотизм Эйзена, размусоленный в сотне статей и рождающий то патетического «Невского», то клеветнического «Грозного», а светлое и ясное чувство, неизменное на любых виражах судьбы и в любом возрасте. Безусловная сыновья любовь – только такая и вправе зваться любовью к отечеству. Она наполняла Тиссэ наравне с кровью и питала наравне с кровью же: давала бесконечные силы – работать, сражаться, стоически терпеть и любить других. Без этой главной любови не мыслил себя.

Была дана не с рождения, а заработана в полях битвы – Первой мировой и Гражданской. За десять военных лет кинокор Тиссэ видел столько, что хватило бы на десять жизней. И помнил всё, что попадало в объектив, словно в мозгу его сидела ещё одна камера и всегда работала помимо его желания: нищету до Революции и разруху после, голодное безумие и безумие убийства, умирание деревни и распад городской жизни. Его аппарат запечатлел многие тысячи тех, кто погиб – спустя час, или день, или месяц после съёмки. Один ребёнок – это было в Поволжье, в разгар голода, – умер во время съёмки, словно по заказу. Многое Тиссэ хотел бы не видеть вовсе или хотя бы забыть, но его воли на то не было. Он помнил всех, кто погибал – рядом с ним или вместо него? – от пули, штыка, смертоносного иприта, тифозной горячки или холерного озноба, от голода и ядовитых суррогатов. И помнил – за всех них. Помнил так хорошо, что мирное сегодня уже не могло его испугать, а рождало только благодарность, что вчерашнее закончилось. А ещё – безмерную любовь к исстрадавшейся родной земле. Сильная память – основа любви.

Он помнил – и потому часто усмехался. Перегибы в колхозах, борьба с кулаками, высылка их в Сибирь – что ж, заслужили. Гонения на мулл-пасторов-попов – заслужили и эти. Переселения народов – не страшно, потому как не смертельно. ГУЛАГ – и это не смертельно тоже.

Он помнил – и потому никогда не боялся. Аресты грозили только врагам. Показательные процессы – лишь вредителям. Лагеря – злостным контрреволюционерам. Вот они пускай и трепещут.

Он помнил – и потому всегда любил. Страну-феникс, что восстала из пепелища войны. Народ-терпеливец, что