Жан-Люк и Жан-Клод - Лоранс Потт-Бонвиль

…

Пожалуй, мы можем так поступить. Перезвоните около девяти вечера, я передам информацию коллегам из ночной смены… Ну же, не волнуйтесь, все образуется.

…

Да, мадам… да. Пожалуйста… И вам тоже. Хорошего вечера, мадам.

…

Ох, черт возьми, да вы меня сума сведете с этой треклятой дверью!

10

Иоланда Бодье вернулась домой, ее любопытство притупилось. Пришло время смотреть телеигру и варить суп, а для него еще ничего не подготовлено, остаток дня обещает быть хлопотным.

Она достает из холодильника пластиковый контейнер, в котором хранит шайбочки лука-порея: одного стебля Иоланде хватает на неделю, и она считает, что практичнее нарезать его заранее, организованность — залог экономии, да и в герметичной емкости порей пролежит дольше. Когда Катрин раз в две недели ездит в супермаркет за покупками, по возвращении она сваливает продукты в холодильник как попало. Добрую половину можно было бы хранить в подвале, но дочь не хочет, чтобы Иоланда лишний раз спускалась и поднималась по трем маленьким ступеням подвальной лестницы, и потому убирает все в холодильник: «Так будет лучше, мама»; Иоланда не настаивает, не видит смысла беспокоить дочь, пусть пообедает и уедет, она сама разложит покупки, дочь та еще упрямица, но такая заботливая и внимательная, что у Иоланды язык не поворачивается ее критиковать.

Она берет половину картофелины и маленькую морковку, начинает чистить. Руки слегка дрожат. Скоро переводить часы на летнее время.

Обычно она радуется приближению тепла и с нетерпением ждет, когда из земли нахально выскочат крошечные первоцветы. Однако сегодня на душе у нее муторно.

Иоланда проводит овощечисткой по морковке. Оранжевая кожура падает мягко, почти изящно. В ладони распускается ощущение детства, которое пульсирует, будто кроличья мордочка.

Украдкой надергать моркови в дальнем углу сада, обжигая лодыжки крапивой. Помыть и схрумкать прямо так, с кожурой. Где это было? Сколько лет минуло с той поры? Неужели одного взгляда на светловолосого парня, заскочившего на их улицу между двумя ливнями, достаточно, чтобы пробудить вкус теплой весны?

Она замирает в ошеломлении, положив локоть на стол и разжав пальцы. Мысли блуждают в зеленом кружеве ботвы, выбираются на мокрую дорогу. По дороге катит грязная машинка, за рулем сидит ершистый паренек. Уходящий день омрачен сомнениями.

Иоланда убирает овощечистку в сторону. Она дышит. Она выжидает. Это пройдет. Это всегда проходит.

Телефонный звонок прерывает погружение в меланхолию. Стряхивая оцепенение, Иоланда берет трубку и здоровается с дочерью. Рассказывая той, как прошел день, она не упоминает о кратком уходе в пустоту. У Катрин своих забот хватает: постоянный стресс на работе, вечные боли в спине… Не желая волновать или раздражать дочь, Иоланда ограничивается кратким отчетом о визите в кафе и о поисках двоих постояльцев интерната. Катрин сочувствует директрисе, на долю которой выпала такая нервотрепка. О парне Иоланда не упоминает. Разговор переходит на повседневные дела, мать передает дочери, что к понедельнику медсестра просила приготовить ампулу с лекарством. «Да-да, — отвечает Катрин, — я не забыла. Ты мне об этом уже говорила, мама, вчера я отнесла рецепт в аптеку».

— А, и еще: представляешь, мне опять приснился один из тех снов. Сама удивляюсь, откуда такое вообще приходит в голову. Во сне я плавала. Плавала в заливе, и вода была оранжевая, понимаешь, оранжевая.

— Любопытно.

— Причем я не тонула, нисколечко, я плыла, я держалась на воде. Я с открытыми глазами находилась под водой и озиралась по сторонам. Все вокруг было оранжевым.

— Надо же, — комментирует дочь. — Как в бокале с коктейлем, в котором намешана куча химии.

— Катрин, помнишь ту песню Ги Беара? — Иоланда напевает: — «Я хотел бы изменить краски времени, изменить краски мира»… Она мне нравилась. Сейчас Ги Беара, наверное, никто не слушает.

— Завтра пятница, — перебивает Катрин. — Ты не забыла про «Интермарше»? Я заеду за тобой в час.

* * *

Только во сне пожилая дама и может плавать так беззаботно. Кому еще понять это счастье и эту опасность? Она вытянулась, и течение тотчас подхватило ее.

Огромное тело медленно извивалось в тяжелой соленой воде. Скользнув под сверкающую гладь, она ощутила едва уловимое прикосновение рыбы к своему боку. Длинные усы, чутко улавливающие самые незначительные колебания, доносили до нее грохот разлетающихся винтов, но он раздавался слишком далеко.

Чувствуя дремотное тепло, она погрузилась в поток оранжевых всполохов.

Взаимозаменяемость счастья и опасности.

Окунуться в краски времени, чтобы уснуть на дне. Ничто не прервет этого сна. Восемь-десять минут апноэ.

11

Флоран едет уже более получаса, и тут уровень бензина в баке падает, без предупреждения опускается ниже четверти. Вплоть до этой минуты неподвижность красной стрелочки заглушала его тревогу, и он нарочно не проверял ее положение на шкале с отметками половины, четверти, восьмой части, пока она наконец не оказалась на самой жирной линии, подчеркивающей невозможность дальнейшего движения.

Пока стрелка стояла на месте, он тоже оставался между двумя отметками, хотя прекрасно знал, что она неизбежно пойдет вниз, и потому напрягался, словно каждый километр пути приближал его к цели и в то же время ставил под угрозу шансы достичь ее. Он включил радио, надеясь отвлечься, но понимает, что пора всерьез заняться поисками АЗС. Сколько денег понадобится? Пятерки будет достаточно? Вроде бы должно хватить.

В салоне дико воняет. Ради тех недотеп он включил печку на полную мощность, а сейчас вырубает, чтобы экономить бензин. Окна наполовину открыты, но вонь не выветривается, белый пуховик защищает от холода, однако движения воздуха мало, чтобы избавиться от тошнотворного запаха чужих подмышек.

Флорана воротит от потных мужиков, от чрезмерно закутанных теток, которые стоят в очередях в магазине и даже не задумываются, что куртку неплохо бы расстегнуть; его воротит от кислятины, въедающейся в ткань футболок и рубашек. Он жить не может без душа и дезодоранта. Ему несложно поголодать, если надо, но остаться во вчерашней футболке для него немыслимо. Не будь он сейчас так сосредоточен и напряжен, запросто поддался бы рвотному позыву.

У въезда в какой-то поселок он переключается на третью передачу и сбрасывает ход, катя мимо жилых комплексов, где не видно ни одной живой души. Качели на маленькой лужайке пустуют. Собака высовывает голову из конуры и лениво лает ему вслед.

Он не хочет попасться на глаза жандармам или в объектив камеры контроля скорости, а потому проезд по территории с ограничением до тридцати километров в час кажется ему вечностью. Дорога с лежачими полицейскими и круговыми перекрестками отбивает