Дверь с фокусами - Виктор Георгиевич Скорняков

* * *

Придя домой после работы, Воронков ложится на полчасика отдохнуть. А дома тоска безысходная, скука тараканья. О запыленное окно бьется одинокая муха. «Хорошо бы уйти от всего этого, — лениво мечтает он. — Переменить бы так образ жизни… уехать куда-нибудь подальше, в Калифорнию, что-ли?.. Там, говорят, всегда тепло… можно круглый год сражаться в шахматишки под пальмами…»

Отдохнув, Воронков бреется, надевает чистую рубашку и повязывает галстук. Сегодня пятница и он собирается идти в гости к Макаше Потапову — своему старому другу, тоже заядлому горе-шахматисту. Раньше Иван Николаевич заходил к нему довольно часто, но после того, как тот женился на Аниной подруге — Мэри, вернее на ее домике с садом, Потаповых можно теперь навещать лишь раз в неделю — по пятницам. В другие дни Мэри не разрешает мужу играть в шахматы.

Придя к Потаповым, Воронков галантно целует руку Мэри, моложавой даме с властным лицом. Она полулежит в гостиной на диване и смотрит ковбойский фильм по телевидению. На экране бьют друг другу рожу, орут, палят из пистолетов, а в кухне рядом хозяин дома мирно моет посуду, стуча тарелками. Словом — уютнейшая атмосфера среднего американского дома.

— Хэлло, Джон! — приветливо улыбается Потапова. — На шахматы к Макаше прискакали?

Обычно она не особенно жалует друга своего мужа. Почему не она главная цель визита? Однако, на этот раз она почему-то сменила гнев на милость и даже приглашает гостя присесть на стульчик рядом с диваном.

— Обязательно на шахматы, Мэри Ивановна, — учтиво отвечает Воронков. — Вы же знаете, что шахматы — это мое единственное утешение в жизни.

— Знаю, как же, — морщится Потапова. — Потому вы и жену прошляпили, что шахматами забавлялись вместо того, чтобы делать «мони» и подниматься вверх по общественной лестнице.

— Мне наплевать на «мони» с высокой горки, — отрезал Воронков. — Да и карабкаться по лестницам я не такой уж охотник. Мы шахматисты — особый народ. За игрой мы забываем о повседневных заботах и всяких прелестях современного мира.

— Тем не менее, разве это красиво, из-за шахмат забывать жену, домашние обязанности?..

— Да, Мэри Ивановна, действительно, получилось не того, — охотно соглашается Иван Николаевич, — не желая вступать в спор со строгой хозяйкой. — Зато теперь, хо… хо… хо… я бы уже знал, как Аню удержать. Не повторил бы прежних ошибок. Но, увы! Прошлого не вернешь!

— А почему бы нет? — с лукавой усмешкой говорит Мэри. — А вдруг Аня захочет вернуться к вам?

— Не верю, — безнадежно махнул рукой Воронков. — Судьба никому не возвращает ходов. Жизнь — это не шахматы.

— Вы опять о шахматах? Забудьте о них! Но хорошо и то, что вы сознаете свои ошибки и решили их не повторять. Аня и в самом деле хочет вернуться к вам. Она сейчас в Нью-Йорке и звонила мне сегодня утром. Она очень торопилась и успела лишь сказать, что не прочь вас простить и забрать вас к себе в Калифорнию. Как вам это нравится?

— Да что вы говорите? — подпрыгнул на стуле гость. — Так значит, она не вышла второй раз замуж?

Не вставая с места, Мэри особым аппаратиком приглушила звук телевизионного аппарата.

— Представьте себе — нет. По-видимому у нее нет времени на романы. Она теперь большая шишка в Лос Анжелос. Заведует там громадной гостиницей и прекрасно зарабатывает. Сюда она прилетела всего лишь на один день по делам своей фирмы и сегодня же ночью улетает обратно. Расспрашивала о вас… тепло вспоминала…

Воронков воздел руки к потолку, точно играя на сцене, и воскликнул с аффектацией:

— О! Аня! Аня! Значит, помнит, любит… Но почему она не позвонила мне прямо на квартиру? Она же знает, что я ее еще люблю и готов на любые жертвы для совместного счастья.

— Ах, какой вы? А вдруг вы не захотите мириться? Вот она и решила сначала разузнать через меня, захотите ли вы забыть прошлое? Тем более, что она поставила одно условие…

— Согласен на любые условия, лишь бы она вернулась.

— Вы должны бросить шахматы, Джон!

Воронков сорвался с места и стал шагать большими шагами по гостиной, по дороге переворачивая стулья.

— И это все? Ах, Боже мой! — остановился он перед Мэри. — Да я без секунды колебания выкину к черту свою шахматную доску, сожгу фигуры. Ведь для того, чтобы выиграть партию, иногда необходимо жертвовать всеми фигурами.

— Вы опять за свое… То шахматами бредите, то шутите невпопад.

— Да нет, Мэри Ивановна. Я серьезно. Скажите, где Аня остановилась? Можно ли ее увидеть, поговорить?

— Вряд ли. Она очень занята и ее самолет улетает сегодня в одиннадцать ночи. Но она будет ждать вашего звонка ровно в десять. Вот, тогда и сможете с ней договориться. Однако, если вы ей не позвоните вовремя, она поймет, что вы не согласны на ее предложение, плюнет и улетит обратно в свой Лос Анжелос. Плакала тогда ваша Калифорния. Вот вам номер телефона Аниной гостиницы. Сейчас восемь. Значит, можете позвонить ей ровно через два часа. О-кэй? А теперь не мешайте мне смотреть телевизию.

Воронков с благоговением взял поданную ему Потаповой карточку с номером Аниного телефона и бережно спрятал ее в верхний кармашек пиджака.

— Большое вам спасибо, Мэри Ивановна, — сказал он прочувствованным голосом. — Обязательно позвоню Ане ровно в десять, — он похлопал себя по кармашку. — Оставшиеся до десяти два часа буду сидеть как на иголках. А пока, чтобы убить время, разрешите мне сыграть с Макашей в шахматы. Где он?

— Муж в кухне за исполнением своих домашних обязанностей. Эй, Макаша! — громко зовет она своего супруга, стараясь перекричать телевидение. — Джон пришел.

Звон посуды в кухне прекращается и глава дома, без пиджака, с засученными рукавами рубахи, появляется в дверях с видом собаченки, почуявшей кость. В руках у него тарелка и кухонное полотенце. Он радостно здоровается с другом и вопросительно смотрит на жену.

— О кэй! Играйте, — милостиво разрешает она. — А я здесь досмотрю фильм.

Потапов оживляется. На лице у него появляется хитренькая и довольная улыбка. Потирая руки, он достает из шкафчика шахматную доску и коробку с резными фигурами.

— Погоди, Ваня, — шепчет он сладострастно, подмигивая. — Сейчас покажу тебе, где раки зимуют. Попрыгаешь ты у меня!

— Смотри, чтобы сам цел остался, — грозится Воронков, повеселев. — Я новый дебют разучил. Во век не очухаешься…

— А я в калошу посажу тебя вместе с твоим дебютом.

— Не хвались, брат, идучи на рать!..

Они удаляются в самую дальнюю комнату и закрывают за собой плотно двери. Здесь тихо,