Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон

— Итак, сеансы начались, — сказал Гано, с выражением живейшего интереса обращаясь к Вокье. — Как же они проходили? В чем заключалась ваша помощь? Что делала мисс Целия? Играла на тамбурине в темноте и стучала по столам?

В тоне Гано сквозила ирония.

— О, сударь, главное не в этом, — воскликнула Елена. — Она вызывала духов, и те говорили.

— Неужели? И ее ни разу не поймали? Замечательно ловкая была девушка, эта мисс Целия!

— О, она была поразительно ловка. Иногда мы были одни иногда у нас бывали гости, которых приглашала госпожа Доврей чтобы похвастаться. Она была очень тщеславна, сударь, и очень гордилась, что ее компаньонка может вызывать духов умерших. Но барышню никогда не могли поймать. Она рассказывала мне, что несколько лет тому назад, когда была почти ребенком, она путешествовала по Англии и давала представления.

— Ого! — воскликнул Гано и, повернувшись к Везермиллю спросил его по-английски: — Вы знали об этом?

— Не знал, — ответил тот, — да и теперь не уверен, что это правда.

Гано покачал головой.

— В этом рассказе, мне кажется, нет ничего вымышленного, — сказал он и снова заговорил по-французски с Еленой Вокье. — Продолжайте, пожалуйста!

Барышня надевала черное бархатное платье с длинным шлейфом, которое очень красиво оттеняло ее белые руки и плечи… О, барышня никогда не забывала такие мелочи, — добавила Елена Вокье с необыкновенной горечью. — Затем барышня выплывала в гостиную, волоча за собой бархатный шлейф, и, пройдясь немного по комнате, говорила, что здесь есть какая-то сила, которая действует против нее, садилась в кресло и молчала, а госпожа во все глаза смотрела на нее. Немного погодя барышня заявляла, что таинственные силы начинают благоприятствовать ей и духи появятся сегодня вечером. Ее сажали тогда в кабинет, а веревку прикрепляли к наружной стороне двери, вы понимаете, конечно, что моя обязанность была следить за веревкой, и выключали свет. Иногда мы садились вокруг стола, а руки клали на стол; барышня сидела всегда между мною и госпожой Доврей. В этом случае я сразу выключала свет, а барышня бесшумно уходила из комнаты, на ней были мягкие туфли, которые она надевала, чтобы никто не слышал ее шагов… И начинали трещать тамбурины, притрагиваться пальцы ко лбу и шее, звучать странные голоса изо всех углов комнаты, появляться разные видения… Духи знатных дам прошлых лет начинали разговаривать с госпожой Доврей. Тут были и Кастильони, и Мария Антуанетта, и Медичи… Всех не помню. Затем голоса смолкали, загорался свет, и барышня оказывалась на том же месте и в том же положении, в каком была перед тем, как погас свет, но только в трансе.

Можете себе представить, господа, как действовали эти сеансы на такую женщину, как госпожа Доврей. Она сильно верила им. Слова знатных дам прежнего времени — она вспоминала их — повторяла, гордилась, что такие знатные дамы являлись с того света, чтобы говорить с ней, госпожой Доврей, о своей жизни. Она готова была проводить сеансы каждый день, но барышня просила не делать этого, потому что после них она всегда чувствовала себя очень слабой. О, барышня была очень ловка! Все это кажется вам, пожалуй, смешным и глупым, но не забывайте, господа, какой была моя госпожа. Больше всего ей хотелось поговорить с духом госпожи Монтеспан. Да, да! Она читала разные мемуары об этой даме. Сама барышня вбила, наверно, это ей в голову. Госпожа моя была не очень ученая. Но она умирала от желания слышать голос этой знатной дамы и хотя бы сквозь туман видеть ее лицо. Желание ее никогда не исполнялось, но она не теряла надежды, потому что барышня постоянно обещала ей это. И барышня все больше забирала в свои руки госпожу Доврей… Вот и лежит она теперь убитая в своей комнате! Голос Елены прервался на этих словах. Гано налил стакан воды и подал ей.

— Ну что, теперь лучше? — спросил он.

— Да, сударь, — ответила Елена Вокье, приходя в себя. — Бывало и так, что духи писали свои послания на столе.

— Писали? — спросил Гано, вдруг оживившись.

— Да, ответы на вопросы. У барышни они всегда были наготове. О, ловка она была удивительно! У нее был кружевной шарф, которым она драпировала голову; тогда при тусклом освещении она казалась старой женщиной, а голос при этом изменялся так что никто не мог бы узнать ее. Да, вы сказали правду, она была ловка.

Рассказ Елены Вокье показался слушателям вполне убедительным. Госпожа Доврей, как живая, встала перед их умственным взором, а плутовство Целии было изображено так ясно, что вряд ли могло быть выдумано, и уж во всяком случае, не этой бедной крестьянкой, язык которой так храбро справлялся со всеми этими Медичи, Монтеспан и другими именами знатных дам. Да откуда иначе могла она узнать их? Она никогда не сумела бы сама придумать такой убедительный факт, как страстное желание госпожи Доврей повстречаться с Монтеспан.

К тому же Рикардо знал, что все это правда. Не сам ли он видел, как девушку в черном бархатном платье запирали в палатке и затем в темноте появлялось смутное видение знатной женщины прошлых веков? Ревность Елены Вокье была естественна и неизбежна в подобных обстоятельствах. Искренняя исповедь только подтверждала правдивость ее рассказа.

— Итак, — сказал Гано, — мы добрались до вчерашнего вечера. И вчера был сеанс?

— Нет, сударь, — ответила Вокье, качая головой, — вчера не было сеанса.

По сообщению Елены Вокье часов в пять вечера госпожа Доврей и Целия приготовились уйти пешком. В это время они обычно отправлялись в «Павильон цветов», проводили там час или около того, обедали в ресторане и возвращались обратно в игорный зал, где оставались весь вечер. В последний раз госпожа Доврей сказала Елене, что они вернутся домой рано и приведут с собой приятельницу, которая очень интересуется спиритическими сеансами, но очень недоверчиво относится к ним. «На этот раз мы убедим ее Целия!» — сказала она, и обе женщины ушли.

Около восьми часов Елена закрыла ставни наверху, окна внизу и стеклянные двери, выходившие в сад, затем вернулась в кухню, которая находится в задней части дома, то есть со стороны улицы. Перед этим, часов в семь, пошел дождь, продолжавшийся почти час, а когда она закрыла ставни, дождь превратился в настоящий ливень, и Елена,