Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Вы говорите по-французски? Я так это и знал, — протягивал Анне билет на танец человек в дорогом костюме. — И вы русская, — не спрашивал, а точно указывал ее первый гость.

— Нас здесь много, — принизила степень прозорливости француза Анна.

— Дело не в том, что вас много, — он ловко повел ее в танце. — Я в состоянии оценить то, что вижу. В вас очарование, трагедия, усталость… В стране для вас нет места, и вот вы игрушка судьбы. Маленькая игрушка и даже очень красивая… Но в вашем случае красота ничего не меняет. Наоборот. Не только львы, но и гиены будут вокруг вашей красоты ходить и зубами щелкать… А это, знаете ли, очень опасно.

Он, запрокинув голову, весело рассмеялся своему сравнению.

Анне был досаден его смех и эта веселость. Хотелось ответить резко, вопросом: из какого разряда он — львов или гиен? Но ограничилась лишь фразой Екатерины:

— Ничего. Мы выстоим.

— О! Великолепный ответ! — француз, по-новому оглядывая Анну, даже приостановился. — А знаете ли вы, что у нас много общего. Французы после французской революции бежали в Россию. Русские после русской — во Францию. Не так уж и плохо. В конце концов, у каждого из нас оказалось две родины…

Песня закончилась, и француз, галантным поклоном головы поблагодарив Анну за танец, отвел ее к столику. На эстраде тут же произошла перемена и вместо набеленной китаянки вышла та, маленького роста, под которую тотчас примостили деревянную подставку. Томная песня полилась почти на безупречном французском при выключенной центральной люстре.

— О! — воскликнул над головой Анны подающий ей новый билетик француз. — Я не мог не потанцевать с вами под эту песню. Иначе какой же я француз!

И, выйдя с ней на середину зала, беззаботно задышал ей в щеку.

Джон

Весна высветила небо нежной лазурью, подняла его высоко-высоко, поближе к Господу, нарядила улицы цветами магнолии. Мать кашляла, особенно по ночам, беспрерывным зловеще-тихим кашлем. В стылой, промозглой комнатке, в которую сырые ветры заглядывали через каждую щель, уповать на выздоровление не приходилось. Оставалось только лежать, глядя в темноту, и слушать. Анна порой ловила себя на том, что в самой глубине ее души рождается какой-то черный, мохнатый, злой зверек, который захватывает там все больше и больше пространства, наполняя ее глухим, злобным раздражением.

На что? На кого?

Да на все и всех сразу.

Как жить? Как быть? И где ты — не то что счастье, а просто покой и безопасность? Ну, прибыли они в этот город своей мечты, надеясь, что отсюда им будут открыты все пути. Но нет этих путей, по которым они могут уйти. Кто их примет, с нансеновским-то[2] паспортом, который, ко всему прочему, они еще не приобрели. Нет таких стран, чтобы светили им, как огни в ненастье. Теперь заветной, но такой же недостижимой мечтой стала возможность снять хорошую квартиру с отдельной комнатой для матери.

День за днем Шанхай, несмотря на все переживания и трудности, смог их обворожить, произвести впечатление — оглушил и ослепил многолюдьем, автомобилями, богатством витрин. Анне он понравился своей какой-то европейской мощью. Ее завораживал шелест шин, холодный бетон небоскребов, круговерть чужого житейского пира. Порой даже казалось, что вот-вот потерпят еще немного — и город приоткроет и им дверь в широкий мир, идти по которому и выбирать… Но и здесь среди людей было все так же, как на полустанках охваченной ненавистью и войной России, — никого никому не жаль.

Сколько порогов обила, тяжелых дверей пооткрывала! А все напрасно. Ничего не выходила, не выпросила. Осталась все той же девушкой для танцев…

* * *

Проходя мимо британского банка, у подножья высоких ступеней которого гордо восседали львы, Анна по привычке дотронулась до медных носов, отполированных до блеска тысячами прикосновений, в страстном желании привлечь к себе чуточку удачи. Она не то чтобы верила в эту примету — тереть нос скульптурам, но боялась пройти мимо и упустить, не использовать и ее, явно придуманную людьми с такой же незавидной, как и у нее, судьбой. Понимая собственную наивность, Анна, погладив львиный нос, успокаивалась, как человек до последнего испробовавший, до конца сделавший все, что мог. На этом проспекте, пожалуй, самом шикарном из всех проспектов города, она не пропустила ни единого магазина или конторы и теперь не знала, куда идти дальше. Медленно отошла от надменных львов и остановилась, пригвожденная к месту быстрой, словно молния, мыслью: не найду работы — погибну…

Погибну!

Это слово эхом отозвалось в ее замеревшей от страха душе.

Какой-то прохожий, шедший следом, наткнулся на нее, пробормотав что-то, то ли извиняясь, то ли досадуя, и быстрыми шагами ушел прочь. А она, ничего не видя вокруг, клялась самой себе, что отбросит в сторону свою робость, весь сладкий и липкий яд бесплодных мечтаний, оставит в прошлом надежды на счастье, которое, как ей жаждалось, должно было свалиться ниоткуда на голову, — но добьется. Непременно добьется. Чего? Работы, денег, удачи! Иначе…

Она боялась закончить эту мысль. Иначе…

Иначе — волны чужого океана.

Она устала надеяться, что когда-нибудь что-то хорошее исполнится, придет, наступит. Устала жить в безысходной нищете, среди плача китайской детворы, среди ужасающих, особенно по утрам, запахов, когда золотарь собирает нечистоты в бочку на скрипящей на все лады тележке, устала пробираться по узким грязным улочкам, взбираться по навесной лестнице в съемную комнатку, устала от криков китайцев-разносчиков…

Так карабкаться ей дальше по этой жизни, царапаться — или лучше океан?

Анна медленно отошла в сторонку, чтобы не мешать спешащим по тротуару прохожим, встала под цветущей магнолией, от сладкого, густого запаха которой чувствительные барышни падают в обморок, и слушала себя, распутывая свои мысли, чтобы все, наконец, уяснилось в ее голове.

Будто впервые окинула взглядом город, живущий веселой, беззаботной, порочной жизнью, лучший его проспект… Там, где она работает, все столики заняты нарядно одетыми людьми — дельцами со всего света и коммерсантами, первое время до смешного напоминавшими Анне фигуры буржуев с плакатов, развешанных на полустанках России, — цепочка через толстый живот, обвислые щеки, тонкие ноги, заканчивающиеся огромными остроконечными блестевшими лаком башмаками. Рядом с ними красивые женщины с губами в темно-красной помаде. Точно такой, какой и она однажды накрасила свои губы перед выходом в зал. Тогда Екатерина, взглянув на нее, обронила:

— Верно подобрала. Мода предписывает нынче иметь грешные рты…

Грешные… И она стерла, почти соскребла помаду.

Грешные?

Теперь пусть будет так.

Если