Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

самых мест, где равнину огораживают неприступные гранитные пики, лиловые, расцвеченные золотым огнем. Пики, которые вздымаются всё вверх, вверх, отвесно вверх, туда, где каждый несет на своих царственных плечах в нежно-голубой выси белый венец – венец, без которого никакая гора не будет причислена к царскому роду, шапку сверкающего снега, которая, словно герольд, трубит людскому племени, что и на этот год оно не будет лишено благословенной воды.

Да, на поверхностный взгляд это пустыня – пустыня в самую убогую свою пору, в пору холодных и пыльных зимних ветров. Но весна настанет и здесь, как и всюду. И когда скупой дождь прибьет пыль, когда ларрея облачится в более темные зеленые одежды, когда шалфей, совсем мертвый с виду, снова оживет, а кактус, эта рептилия среди растений, тоже притворится живым, что выразит на наречии усыпавших его орхидей, – тогда весь смертоносный песок откликнется на это, и вся равнина покроется покрывалом из цветов. В языке не хватит слов, чтобы описать эту красоту. Пустыня расцветет такими цветами, что мозг откажется воспринимать все это изящество и многообразие, всю эту дивную непредсказуемость и безудержную радость весны, которую цветы выражают так деликатно: цветы эти не пышны, не роскошны, не густы, но покрывают всё полянками, островками, семейками, и с их вездесущим весельем не сравнится ничто на свете, кроме, пожалуй, горных лугов в июле. Ничто на земле не сравнится по нежности и изяществу с каждым из этих изысканных скромных цветов – даже просторные нехоженые поля пустынных арктических равнин в летнюю пору.

Тем не менее это лишь рама для картины, лишь оправа для самоцвета, который на самом деле привлекает все внимание. Дело в том, что пустыня – приют и для существ более высокого порядка, чем растения, и каждая песчаная проплешина между россыпями немофилы и низкой стелющейся кроталярии испещрен бесконечным изменчивым лабиринтом следов, оставленных четвероногими живыми существами и прочими свидетельствами их присутствия.

На нашей земле нет ни одного дикого островка, который мог бы сравниться с пустынной зоной невероятным обилием безобидных и прекрасных живых существ. Может быть, в Африке, в некоторых областях ее тропического пояса, фауна богаче, но это только в далеких землях. В Америке же от Арктики до тропиков и от Атлантики до закатного моря не найдется места, способного сравниться с великой пустыней Мохаве по обилию и разнообразию ясноглазых существ, одетых в меховые шубки. Под корнями каждого из миллионов низких кустов прячется чей-то дом, большой или маленький, по обычаю своего владельца, и на каждом значится, кто там живет и как, – письменами, которые знает каждый охотник в пустыне.

Твердая или покрытая опавшей листвой почва в лесах других краев надежно прячет следы мыши или лисы, прошедших всего час назад, но тонко просеянный песок пустыни поведает обо всем. Здесь мы видим их со всех сторон – цепочки следов, охотничьи метки, стекающиеся вместе отпечатки, которые говорят о том, где у маленького народца проходят улицы, разбегающиеся к истоптанным порогам их распахнутых дверей. Большие и маленькие, мелкие и очень мелкие, эти извилистые тропки ведут к норам и кормушкам – или рассказывают какую-то историю об их жизни, их любви, их трагической кончине.

В этих хрониках, написанных следами, упоминаются кролики, зайцы, бурундуки, суслики, древесные крысы, мешотчатые крысы, кенгуровые крысы, полевые мыши, оленьи хомячки, ящерицы – безобидные дети солнца, – а также их властители – койот, барсук, пустынная лисица, ястреб, ворон и сова, – и их большевики – скорпион, чаквелла и смертоносная гремучая змея.

Но рядом с этими следами – реже и четче всех – тянется извилистая цепочка, оставленная широко расставленными лапками двуногого существа, обладающего притом длинным солидным хвостом: это следы кенгуровой крысы, большого кенгуру пустыни.

Как речная форель для горного ручья, как серна для Альп, как цветок для колючего кактуса и буревестник для безбрежного соленого моря, так и кенгуровая крыса для сухой, мерцающей, неуловимой пустыни дальнего Юго-Запада. Она проворна, словно текучий песок, разукрашена серебром и золотом, словно присыпана сверкающей пылью, полна радости открытых просторов, довольна своей пищей и не протестует против своей жажды. Ей не нужна вода, ей не нужно ничего, кроме жаркой пустыни. Жесткие сухие растения служат ей пищей, открытые уступы – площадкой для игр и всем миром. Ее дом, ее спальня, ее крепость – нора в земле глубоко в утробе пустыни.

Царство ее народа – миллион квадратных миль жаркого сухого Запада, но самый жаркий, самый сухой его участок – великая пустыня Мохаве и ей подобные края – вот в каком горниле выплавлено это порождение раскаленного песка.

Только взгляните на этот длинный низкий холм, в сотню шагов в окружности, на округлой вершине которого там и сям растет колючий мескит и с десяток кустиков ларреи. Эта вершина и сеть крыша домика Дипо. Вокруг холма так и вьются цепочками следы двуногих существ, красноречиво множатся ближе к входу. Входов может быть десяток – одни открыты, другие засыпаны свеженарытым песком, но все ведут в одну и ту же нору-лабиринт, которая в случае, который был избран для исследования, строилась много лет и много поколений разных Дипо. Ее запутанные коридоры – семьдесят пять футов в общей сложности – начинались у десяти входов и поворачивали туда-сюда, пока не доходили до самого нижнего уровня в три с половиной фута вглубь земли. В норе было семь разных залов и комнат, двенадцать кладовых и три маленькие уборные, чтобы соблюдать все законы гигиены и здоровья.

Среди этих помещений была только одна детская – в самой глубине, на низшем уровне этого подземного жилища, сильнее всего защищенная песком, дарованным Матерью-пустыней, наиболее удаленная и от жары, и от холода, и от топота тяжелых ног, и от опасных гостей. Это была круглая камера, в ладонь шириной и высотой, выложенная по стенкам разжеванными до мягкости волокнами из окрестных растений, так что получалась большая полая сфера, изнутри еще и устланная изогнутыми перьями индейки, цесарки и курицы, добытыми на далеком ранчо, с добавлением ярко-красных перьев багряной коноплянки – вклад со стороны диких птиц. Отсюда тянулись три коридора, которые обеспечивали путь к спасению в случае вторжения врага, однако было предусмотрено и множество других мер: тупики, коварные повороты, ложные ходы, ловчие ямы с рыхлым песком. А в самом конце, поодаль от детской, была устроена уборная для всей семьи – чтобы не пачкать такой роскошный дом.

Двенадцать маленьких кладовок для