Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

Пока сбивчиво звенели колокольчики, пока в санях громко смеялись и пели, каждый из нас тайком друг от друга повторял ее имя…

Мы с замиранием сердца следили и умоляли кого-то, чтобы жених с невестой не опрокинулись в Хорге, где сани ударялись несколько раз о кочки и, не успев выровняться, попадали на заледенелый крутой раскат. Здесь подскальзывались и падали лошади, опрокидывались возы. Кошева, ударившись о кочки, пролетела по воздуху, ее занесло, но через мгновение хорошо подкованный каурый жеребец одним прыжком преодолел раскат, и кошева с женихом и невестой замелькала за высокими кустами и деревьями. С саней свалилось несколько человек, но мы за них не переживали, – главное, чтобы жених и невеста были в сохранности!

Сожалея, что до моей свадьбы далеко, я, как и остальные, кто шел из школы, вспомнил о Шалодоне.

Он продолжал стоять в снегу и как будто не собирался выбираться на дорогу. Шалодон устал – ведь он прошел пятнадцать километров! – и теперь отдыхал, стоя в снегу. Мы прибавили шагу: пока он стоит, опершись на длинную палку, получше рассмотрим золотые кресты на его шинели…

Шалодон вдруг выпрямился, воткнул палку в снег, рядом с собою. Издали казалось, что у ног Шалодона стоит винтовка… Он как будто хотел сказать нам что-то…

Мы даже немного оробели, когда подошли ближе. Причиной этому, скорей всего, была одежда Шалодона. Трудно сказать, как это получалось, но от его одежды – и от самодельной шинели без воротника, скорее похожей на зипун, и от телячьей шапки с лакированным козырьком, и от огромных веревочных лаптей, и от белых обмоток, от всей его тонкой, высокой фигуры веяло не бедностью, не дряхлостью, а, как ни странно, генеральской строгостью. Шалодон как будто осматривал предстоящее поле сражения и усиленно размышлял, не подведет ли его наше малочисленное войско. Начинало казаться, что в маленьком лесочке перед деревней и за двумя зародами соломы недалеко от дороги спрятаны Шалодоновы пушки и пушкари только ждут сигнала.

Мы поравнялись и сами не заметили, как строем, повернув головы вправо, прошли мимо, пожирая взглядами и самого Шалодона, и, в особенности, золотые кресты на его странной шинели. Старик коснулся пальцами закуржавевшей бороды и усов, по-чапаевски загнутых кверху, долго еще смотрел в нашу сторону и – мы видели – перекрестил нас.

Свадебный поезд исчез, как будто его и не было, до слуха все слабее доносился звон колокольчиков, и это возвращало к действительности.

На вершине шангинского бугра я оглянулся последний раз: одинокая фигура Шалодона, темневшая на одном и том же месте, – может, он опять отдыхал? – заслонила свадебный поезд, незнакомых мужиков и баб, которых я хоть и не знал, но догадывался, что это – невестина родня.

К вечеру жених и невеста и все, кто промчались с ними, начали тускнеть, забываться, даже показалось наутро, что никакого свадебного поезда не было, что он мне приснился… Но в деревне только и разговоров было, что Илья женится, что завтра – свадьба.

Мы сбежали с последнего урока.

Около высокого пятистенного дома, разделенного на двух хозяев, собралась чуть не вся Шангина. Невестину родню и каждого, кто не растерялся, угощали красным вином и бражкой прямо на улице. Невеста замерзла, но шангинские не торопились отпускать ее в дом: пусть жених разорится немного на угощение, пусть каждый посмотрит, не промахнулся ли вчерашний солдат, можно сказать, герой с выбором невесты. Но при первом же взгляде было видно: не промахнулся, не подкачал. Жених и сам знал об этом и, к восторгу всех желающих немедленно выпить, потребовал выставить логушок с бражкой-медовухой на снегу в ограде, – чтобы всем хватило, чтобы никого не обидеть.

Не плачь, Олюшка, не жалей…

Пели, прихлопывая в ладоши, наши матери, бабушки и старшие сестренки, и в их причитаниях – о том, что ждет замужем, – не было ни жалости, ни печали, они весело пели старинные слова, а невеста Олюшка, вместо того чтобы смеяться, заливалась горючими слезами.

Не было ветру, не было ветру —

Вдруг придунуло.

Не было гостей, не было гостей —

Вдруг полон двор,

Полна горенка, полна горенка!

Женщины на минуту смолкли: или слова забыли, или что-то им помешало, – и я опять услышал:

Горенка пошатнулася,

Столы дубовы повалилися,

Чашки-стакашки поломалися,

Поломалися!

В песне была какая-то хитрость, но даже через много лет я не мог разгадать ее.

Я знал: на моей свадьбе не будет старинных причитаний, заранее жалел об этом, старался и слова запомнить, и не мог оторвать взгляда от невесты, и немного сердился, что шангинские не пускают ее в дом, держат на улице в одном подвенечном платье. Но мороз ничего не мог сделать с невестой – она разрумянилась еще больше, сказала своей подружке, и та принесла нам пряников…

Мы пробивались к дверям, которые почти не закрывались, повисали на подоконниках: хотелось все увидеть своими глазами. В этот счастливый день никто из нас ни в какие учебники, конечно же, не заглядывал.

Утром меня первого спросили по истории.

Я пытался говорить о свадьбе в нашей деревне, о неполном георгиевском кавалере… И что-то еще говорил о том, что, может быть, я видел его, когда мне было лет семь… Это называлось «собирать мох с болота», и Павел Филиппович посадил меня на место.

– Я тебе двойку поставлю, – вроде как спрашивая разрешения, сказал он, глядя на меня и всем своим видом показывая: не хочет он ставить двойку и все же ставит: за то, что не выучил урок, за дерзость, которой раньше не было. Но хотелось еще как-нибудь урезонить зазнавшегося ученика, и Павел Филиппович, любивший иногда пошутить над нами, сказал с сожалением:

– Лучше бы я тебе, Елохин, поставил единицу. – И тут же пояснил: – Единицу я бы потом исправил на четверку, а двойка так и останется двойкой.

Павел Филиппович достиг желаемого результата: класс засмеялся.

Позднее я подумал: «А ведь тогда Шалодона не взяли, не остановились…»

Ни свадебный поезд, ни встреча с Шалодоном сами по себе на меня бы, наверное, так не подействовали – все это вместе произошло! И то и другое одинаково интересно, даже как будто одно не могло существовать без другого… И тут для меня все окончательно прояснилось: да так оно и