Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

В эту же зиму – и опять мимолетно – мне довелось еще раз встретиться с Шалодоном.

Из кухонного окна, в котором одна или две стеклины оставались незамерзшими, я увидел со стороны леса какое-то странное движение: из морозного тумана, окутавшего болото, никак не могла вырваться тройка с санями…

Я наспех оделся, схватил сумку с книжками, кусок хлеба и выскочил на улицу.

Перед самой деревней, где туман кончался и дорога шла в гору, я разглядел необычную тройку: за коренника – сам Шалодон, пристяжные – мальчик и девочка. То, что сани с каким-то грузом везут люди, меня не очень-то удивило: кто из нас в войну и после войны не ездил с санками за соломой или за дровами?! Меня поразило, что в санки – они были чуть-чуть меньше обычных саней, на одно копыто, – впрягся неполный георгиевский кавалер с тремя золотыми крестами! Раненые фронтовики на себе ни дрова, ни солому у нас, как правило, не возили: кому-кому, а для них какая-нибудь лошаденка находилась. Шалодон этот раз не воевал – он отравился газами, был ранен еще в ту войну с немцами и казался нам таким же солдатом, как наши отцы и старшие братья…

На санях стояла бочка с брусникой, Шалодон вез ее за семьдесят километров на базар в Черемхово. Такого ни разу ни с кем в нашей деревне не было! По старому санному следу, почти по целику, Шалодон, минуя деревню, вдоль огородов выехал на дорогу, ведущую в город, и «тройка» с санями скрылась в морозном утреннем тумане…

Через два года, на летних каникулах, я спросил у одного шангинского старика:

– Кто такой Шалодон?

Старик долго, не отрываясь, смотрел на желтые металлические пуговицы на моем горняцком кителе из черного сукна, на брюки, отутюженные сестренкой, немного смягчился – видно, моя форма ему понравилась, – и я услышал, как по-настоящему зовут Шалодона: сначала фамилию – Овчинников, потом имя, отчество – Петр Емельянович. Я называл его, как и прежде, – Шалодоном. Нравилось мне его прозвище.

Я узнал, что живет он около мельницы, на краю деревни, что редко кто из булыцких не был у него дома, а он – ни к кому не ходит. Говорили о нем ни хорошо ни плохо, как будто ничего особенного он не представлял. Я с этим не соглашался и пускал в ход самый сильный козырь – три Георгиевских креста. Было у него каких-то три геройства, но, говорят, он не любил о них рассказывать. Бывало, начнет, а старуха тут же возьмет и остановит, и он ее слушался. Некоторых это озадачивало: герой, а боится старухи… Но ведь все было проще простого: она не хотела, чтобы старик расстраивался… А люди всяко думали, каких-то три несомненных геройства подвергали сомнению… Хотелось защитить Шалодона: он же не виноват, что совершал геройские поступки при царе!

Я дал себе слово: обязательно встречусь и поговорю с Шалодоном…

Но жизнь начала подкидывать мне фокусы, Шалодон на целые годы вылетел из моей головы. Даже когда я приезжал домой, то все равно некогда было сходить на Булыки: надо помочь старикам картошку окучивать, сена накосить и сгрести, дров напилить и наколоть… Да сколько еще мелких дел – не перечислишь! А на Булыки идти – вроде как лодыря гонять, да и не рядом – двенадцать километров!

«На будущий год встречусь… Постарше буду, чем-нибудь помогу старику…»

Не знал я тогда, что с каждым годом все труднее будет выкроить лишний день, начнешь привыкать к тому, с чем когда-то не соглашался… Не заметишь, как станешь думать: «Какое мне дело до какого-то дремучего старика с царскими наградами? У каждого своя жизнь, свои заботы. Да и разве сравнишь заботы старика, отживающего жизнь, с заботами человека, вступающего в нее? Пусть хлопочут те, кому положено по штату…»

Когда стало совсем некогда и ни на что постороннее не оставалось не только дня, а, как мне казалось, ни одного часа, когда ехать незачем – нет давно Шалодона, – я еду, чтобы поговорить с теми, кто знал его, жил с ним рядом, посмотреть хотя бы на то место, где стоял дом…

Четвертое письмо

1

Давно я живу в городе и в деревню приезжаю реже и реже – не оттого, что разлюбил и стал забывать родные места, а все больше становится некогда, город требует новых и новых усилий, чтобы чувствовать себя в нем как дома. Но даже когда мне совсем хорошо в городе, вдруг навалится на меня тоска о том, что я хоть и не хочу, а теряю самое дорогое для меня.

Иногда я себя оправдываю: я все больше боюсь ездить на родину – слишком много грустных воспоминаний в первый же день, в первый же час приезда…

Та же дорога с редкими огромными соснами, поля, как поднимешься на гору, знакомые крыши домов, и среди старых обгорелых пней и молодого березняка цветы напоминают о себе одной и той же знакомой мелодией. Но прибавляется в ней какой-то новый мотив. Я оглядываюсь, чего-то не узнаю, может быть, того, что во всем, что вижу, уже нет меня, я уже становлюсь всему этому чужой.

А ведь было когда-то не так!

Стараясь догнать ушедшее, я твержу себе: все брошу и на день, два появлюсь дома. А в дни отпуска поживу дольше – не надо мне дальних поездок к морю, южного загара, не хочу я видеть вечнозеленых деревьев, не уйдут от меня церкви и княжеские дворцы…

И я сажусь в поезд.

Темно-синие зеркальные вагоны бегут среди полей и леса, но это еще не мои поля, не мой лес. И в самом начале пути предательский голос – я знаю, что это не мой голос, – начинает успокаивать меня: ничего не изменится, если ты побудешь один день дома, только хуже тебе…

Что – хуже?

На этот раз я лучше, чем когда-нибудь, знаю, для чего еду. Я придумал такое, и даже не придумал, а это подсказала Ты в такой день, когда я уже привык к себе и когда все окружающее меня сплошным разноцветным кругом разделялось на части: это – белое, это – зеленое, это – красное… Я думал, что вижу те же цвета, но это были только их названия…

Ты появилась на короткое время из тех краев, где я никогда не был. Я