Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Юматша обнял Фатихаттай, погладил по плечу и только после этого направился в комнату Мансура.

Фатихаттай, качая головой, посмотрела ему вслед: «Нет тебе нужды искать невесту, парень. Кто-то уже вскружил тебе голову, потому и форсишь, и болтаешь без умолку…» Она посмеялась беззвучно и направилась в кухню.

Мансур, в пижаме, сидел за книгой. Волосы растрёпаны, лицо помято. На работе – в белой шапочке, в белом халате, при галстуке, всегда аккуратный, подтянутый – он выглядел куда солидней, а дома всё ещё смахивает на замухрышку студента.

– Привет другу! – воскликнул Юматша, подняв руку. – Как говаривали древние римляне, nulla dies sine linea! Что значит – ни дня без строчки, трудись каждый день!

Мансур встал, слегка потянулся.

– Ты что, разговелся с утра? – сказал он, пожимая Юматше руку. – О чём болтал с Фатихаттай битый час?

– Я, брат, люблю побеседовать с умными людьми.

Юматша рассеянно перелистал книгу, которую читал Мансур, и отодвинул в сторону.

– В три на новом стадионе начинается хоккей. У меня два билета. Пойдём?

– Что-то не хочется, – равнодушно сказал Мансур. – Вот зачитался…

– Завтра дочитаешь. В выходной день надо отдыхать.

Фатихаттай принесла два стакана чая.

– Вытащи его, сынок Юматша! Вытащи этого медведя из берлоги. Не то в сидня превратится.

– Слыхал? – подмигнул Юматша Мансуру. – Слова Фатихаттай для меня закон.

Мансур согласился нехотя. Но когда прошлись немного по улице, особенно когда стали приближаться к стадиону, он оживился, с интересом стал оглядываться вокруг. Мальчишкой он часто бегал здесь. Но после возвращения с Севера как-то не приходилось бывать. Помри он вчера – так и не увидел бы, как неузнаваемо изменился вонючий мелководный Булак. Там, где раньше кишела людьми ярмарка Ташаяк, где ютились низкие деревянные домишки, ларьки и палатки, теперь раскинулась просторная площадь, на которую выходят величественные ворота стадиона; по обе стороны от ворот тянется высокая железная ограда. А там, где когда-то шумел скотный базар, начиная от угла бывшей Мокрой, поднялись высокие каменные корпуса. Простор, ширь, свет.

– О-о-о! – удивлённо протянул Мансур. – Кажется, я и в самом деле, как говорит Фатихаттай, начал закисать, не знаю, что творится под боком.

Стадион понравился Мансуру своей красотой, размахом, открывающейся панорамой. Кремль с его высокими белокаменными стенами, остроконечными башнями и каменными зданиями, возвышающийся на горе, подчёркивал неповторимую свежесть вновь созданного района. Было что посмотреть. Но от хоккея друзья не остались в восторге. Обе команды играли слишком грубо. К тому же Казань проиграла.

Всё же Мансур не раскаивался, что пришёл на стадион. В его душе зашевелился былой спортивный задор. В своё время он считался неплохим, подающим надежду боксёром. В своё время… Когда же успели пройти годы?..

На обратном пути Мансур шагал, опустив голову, погружённый в раздумья. А люди, догоняя и обгоняя двух молчаливых приятелей, спорили на ходу об игре, досадовали на проигрыш местной команды. Мансур не слышал ничего, в голове кружились невесёлые мысли. Жизненная игра куда сложнее хоккея, в ней невозможно подсчитать очки…

Пройдя по Кремлёвской, они повернули на улицу Баумана. Юматша неожиданно засмеялся.

– Чему ты? – удивился Мансур.

– Знаешь, вчера я был у неё…

– У кого? – не понял Мансур.

Юматша подхватил его под руку, заговорщически продолжил:

– У Гульшагиды… Рассказал о твоём настроении, о некоторых благородных глупостях, которые ты наделал…

– Безумец! Кто тебя просил?! – вскричал Мансур.

– А ты не кричи – ещё примут за пьяных… Знаешь, что она сказала мне напоследок?.. «Вы, говорит, оказались очень странным послом».

– Жаль, что не дала тебе хорошей затрещины. Надо бы проучить тебя, чтобы в следующий раз не совал нос, куда не следует.

– А откуда ты знаешь, что не следует? – Юматша вскинул чёрные брови. – Тут, брат, целый клубок тайн. Если хочешь знать, я всего лишь исполнил чужую волю… – И Юматша краешком глаз взглянул на приятеля. Сколько доброжелательного лукавства было в этом взгляде!

Они приближались к троллейбусной остановке. Оба увидели – в троллейбус входит Диляфруз. Юматша, забыв о Мансуре, бросился к троллейбусу, но перед самым его носом дверь захлопнулась. Юматша бил кулаком в дверь, стучал в окно, но машина тронулась. Тогда Юматша бросился на середину улицы, должно быть, намереваясь остановить показавшееся такси, но, поскользнувшись, упал. Потом вскочил и всё же нырнул в дверцу затормозившей машины. На прощанье он помахал рукой Мансуру.

Мансур недоумённо смотрел вслед автомобилю, пока он не скрылся. Он не сразу понял, что произошло. Потом задумался, сопоставил факты – у него заскребло на сердце… Да, да! Диляфруз не случайно отвергла благородный его порыв… Перед глазами Мансура возник берег Кабана, где они сидели под проливным дождём. Дрожащие губы Диляфруз произнесли: «Я не жертвы хочу! Я хочу любить и быть любимой!» И вдруг Мансур понял, почему так весел и дурашлив сегодня Юматша, почему он, увидев Диляфруз, бросился за троллейбусом… Ага, значит, Диляфруз и подослала Юматшу к Гульшагиде… Она ведь отлично знала тогда, какую жертву собирается принести Мансур… Так оно и есть…

Повалил мокрый снег. Мансур шагал по каким-то незнакомым улицам, узким переулкам. Куда? Сам не знал. Где-то в глубине души зарождалась смутное, до сих пор не изведанное чувство: было похоже, что он освобождается от чего-то тяжкого, и одновременно открывает для себя что-то новое.

– Здравствуй, Мансур!

Услышав кокетливый и укоризненный женский голос, Мансур вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Перед ним стояла сияющая Ильхамия – в зелёном пальто с красивым меховым воротником, на голове высокая белая шапка, на ногах белые ботики. Щёки горят смуглым румянцем, – неужели она только что вернулась с юга?.. Впрочем, не всё ли равно…

– Сделал вид, что не заметил меня, хотел пройти мимо, – продолжала она всё так же кокетливо и укоризненно. – Вот уж не ожидала я, что ты умеешь так важничать. Гордец!.. Ну ладно, предлагаю мировую…

Она с улыбкой протянула Мансуру руку в белой перчатке, ожидая, что он поцелует кончики пальцев, обтянутые прозрачным капроном. Но Мансур то ли не догадался об этих тонкостях, то ли сознательно уклонился, – во всяком случае, он ограничился неловким рукопожатием, заставив Ильхамию слегка поморщиться от боли.

– Простите, Ильхамия, я задумался и действительно не заметил вас.

– Что же это за тяжёлые мысли клонят вниз голову джигита? – Теперь Ильхамия уже не могла скрыть обиды, и потому жеманство её было явно фальшивым.

– Так, жизненная суета, – ответил Мансур, не замечая ни вибрации её голоса, ни смены настроений.

– Суета?! – Теперь Ильхамия победно взглянула на него краешком смеющихся глаз. – А