Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

ужина, Гульшагида, не теряя времени, разыскала блокноты, записи прежних своих выступлений в Акъяре о съезде партии. Освежая память, перечитывала газеты, бюллетени тех дней, испещрённые красным и синим карандашами.

Откуда-то приглушённо доносится песня. Наверно, Хатира включила радио. Негромкий голос певца не мешал Гульшагиде работать.

На первое занятие Гульшагида пошла не без волнения. Ей захотелось одеться торжественней, и она надела новый чёрный костюм, в котором была на съезде, и белую блузку.

Просторная комната для лекционных занятий, к удивлению Гульшагиды, была переполнена людьми. Вместо двадцати человек, записавшихся в кружок, явилось вдвое больше. Здесь были не только санитарки и сёстры, но и выздоравливающие больные.

Вдруг Гульшагида увидела, как вошли и сели в последнем ряду профессор Тагиров и… Фазылджан Янгура. «Зачем они здесь? Что им тут нужно?..» – заволновалась Гульшагида. Однако надо начинать. Слегка побледнев, она подошла к столу, открыла свои записи. Больше всего она боялась искусственного пафоса, громких и пустых фраз, – не так-то легко было находить простые, задушевные, содержательные слова. К тому же её слушают два профессора… Особенно смущал её Янгура. Зачем он здесь? Чтобы позлословить потом о её неумении толково провести беседу?..

Всё же через пять-десять минут она взяла себя в руки. Голос перестал дрожать, и слова стали звучать уверенней. Сегодня было вводное занятие, первое знакомство со слушателями, и Гульшагида ограничилась рассказом о приподнятой и в то же время деловой атмосфере, царившей на съезде, о своих чувствах и волнениях, о встречах и разговорах с примечательными людьми. Её задушевный, эмоционально окрашенный рассказ расположил слушателей. Немало интересного рассказала она и о московских больницах, в которых ей удалось побывать. Когда она сказала, что мечтает видеть свою больницу здравницей коммунистического труда, ей даже аплодировали. Было задано много вопросов.

Оба профессора не остались до конца беседы. Но когда Гульшагида, ответив на все вопросы, вышла в коридор, Абузар Гиреевич и Янгура всё ещё стояли у окна и о чём-то разговаривали. Гульшагида поздоровалась с ними, смущённо сказала:

– Вы, право, поставили меня в неловкое положение. Ведь беседа моя рассчитана на слушателей не очень-то подготовленных.

– Простите, Гульшагида-ханум, моей вины тут ни капельки нет, – располагающе улыбнулся Янгура. – Меня зазвал Абузар Гиреевич: «Вы должны послушать молодого врача – делегата съезда». И я не раскаиваюсь, что слушал, хотя и не до конца.

Из больницы вышли втроём. У подъезда Абузар Гиреевич сел в машину, а Янгура предложил Гульшагиде немного пройтись по пути к её дому. Гульшагида смутилась, – как-то неудобно было перед Абузаром Гиреевичем; а с другой стороны, её отказ мог бы удивить профессора, далёкого от предрассудков.

– Я очень рад этой счастливой случайности, – заговорил Янгура. – А то ведь у вас не допросишься встречи. Позову в театр – отказываетесь…

– Не надо об этом, Фазылджан Джангирович. Поговорим о чём-нибудь другом…

– Хорошо, поговорим о другом… Я слышал, будто вас обидел один негодяй! – вдруг сказал он. – Это правда? При первой же встрече я сверну ему шею.

Гульшагида внутренне сжалась, не нашлась что ответить.

– Вы же на десять голов выше этих злоязычников, Гульшагида-ханум! – горячо говорил Янгура. – Отвечайте молчаливым презрением этим злопыхателям.

Они проходили по бульвару. По обеим сторонам дорожки высокие сугробы. На площадке дети слепили огромного снежного человека. Вместо глаз вставили угольки. Все это было очень забавно. Но сейчас Гульшагиде не до забав, она вздохнула.

– Советовать легко, Фазылджан Джангирович… Впрочем, я не хочу сожалений. Сама сумею защитить себя. До свидания! Мне вот сюда…

10

Раньше после каждой встречи с Янгурой Гульшагида чувствовала странное угрызение совести. Сейчас этого чувства уже не было. И действительно – перед кем она должна отчитываться? Чью честь обязана оберегать?

Вдруг она остановилась в изумлении. На скамейке у крыльца дома, где она жила, сидел не кто иной, как Аглетдин-бабай в своей круглой, отороченной мехом шапке, с серебристой, словно молодой месяц, бородой.

– Аглетдин-бабай, вы ли это? – радостно подбежала она к нему, протягивая обе руки.

– А кому же ещё быть, как не мне? Хорошо ли поживаешь, доченька?

– Отлично, Аглетдин-бабай. Сами-то как чувствуете себя? Что нового в Акъяре? Всё ли там благополучно?

– В Акъяре так себе, ничего, – проговорил бабай, уже с заметным упрёком. – Кажется, ты уже начала забывать нас?

Гульшагида даже обиделась.

– Что вы, Аглетдин-бабай! Акъяр для меня был и навеки останется родным и дорогим. Я никогда не смогу забыть его. На днях заезжал Гарифулла-абы, секретарь райкома, проведать меня… Теперь вот вы обрадовали… Спасибо вам всем!.. Как это вы надумали приехать, Аглетдин-бабай?

– Значит, любовь привела сюда, – с доброй улыбкой сказал бабай.

– Почему же вы сидите здесь? Дома никого нет, что ли?

– Есть, почему нет. Я уже и в дом заходил, и базар ваш успел посмотреть. Теперь вот отдыхаю.

– Извините, бабай, я задержалась сегодня на работе. Занятия проводила.

– Вот и хорошо, что делала доброе дело. А за Аглетдина чего беспокоиться, он хозяин своему времени, как у нас говорят.

– Так пойдёмте в дом… Вы проголодались, наверно? – Она засыпала старика вопросами: – Как здоровье Бибисары, Сахипджамал, Нафисы-апа?

– Все, слава богу, живы-здоровы. Целый воз приветов прислали тебе.

Вошли во двор. Гульшагида увидела – перед сараем свалены дрова.

– Уж не мне ли привезли?

– Кому же ещё? Дрова неплохие, берёза да сосна. Не растащат ночью?

– Ещё раз спасибо. Никто не тронет наши дрова. Завтра же позову пильщиков.

– Эй, на что пильщики, когда есть Аглетдин-бабай!

Они вошли в дом. Старик снял шубу и, прежде чем сесть за чай, принёс из чулана свой мешок. Теперь Аглетдин был в чистеньком бешмете без рукавов, в тёплых белых носках домашней вязки, на голове тюбетейка.

– Вот это, что сверху лежит, тебе от Сахипджамал, – говорил он, подавая гостинцы. – Велела отдать в собственные руки. И копчёный гусь тоже её подарок. А гороховая и пшеничная мука от меня. Ты ведь любишь клёцки. Какие могут быть клёцки, если не подмешать гороховой муки! Мёд в бочонке принёс пчеловод Ходжавали. «Пожалуйста, говорит, пусть не обижает меня, пусть примет подарок, – благодаря ей я на ноги поднялся». И долговязый Мубарак, и его жена Майшакар, и Мутагар, и комбайнёр Митри Палыч, и жена Питяняя Якуба Нурлыгаян – все хотели послать тебе гостинцы, да я не взял. «Всего-то, говорю, на воз не покладёшь, Гульшагида не такая уж беднячка. А спасибо ваше да благодарности – это охотно передам». Ой, сколько благодарности тебе, доченька! Мутагар сейчас, как лошадь, бегает, о смерти и думать перестал. А у долговязого Мубарака шум в голове кончился, а