Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Оба остановились от неожиданности. Гульшагида в упор смотрела на него, широко раскрыв глаза. А он, сразу потупясь, торопливо поздоровался и повернул в хирургическое отделение, – должно быть, его пригласили туда на консультацию. Они не сказали друг другу и двух слов.

Домой Гульшагида вернулась сильно расстроенная. Некоторое душевное спокойствие, которое она с трудом обрела в последние дни, опять резко нарушено. Сердце заметалось в тоске и тревоге.

– Тебе письмо от Асии, – сказала Хатира, не замечая её настроения.

– Спасибо, – ответила Гульшагида, стараясь показать радость, чтобы не обидеть добрую тётушку Хатиру.

«…Мы поднимаемся в горы, – писала Асия, – и чем выше забираемся, тем больше растёт моя благодарность вам, Абузару Гиреевичу, Магире-апа и всем другим врачам. Сердце ничуть не болит, ни капли не устаю, дыхание нисколько не сдавливает. Правильно сказал Абузар Гиреевич: я теперь горная козочка! Могу быстро ходить на лыжах, даже хочется прыгать с трамплина. Бывало, я – хилая девчонка – не могла подняться без отдыха даже на второй этаж. А теперь забираюсь высоко в горы. Я никогда не испытывала такого счастья, как ощущение молодости и здоровья. Спасибо, тысячу раз спасибо врачам!»

Дальше она сообщала, что перед самым отправлением в поход получила письмо от Ильдара, только не успела сказать об этом Гульшагиде. «Так обрадовалась, даже плясала с письмом в руках». А в конце спрашивала: «Вы помните, Гульшагида-апа, наш разговор о выпавшей нам трудной любви? Ну что ж, наверно, есть такая любовь…»

Гульшагида, не дочитав, отложила письмо, задумалась. Вспомнила сегодняшнюю встречу с Мансуром в вестибюле. Закрыла ладонями лицо, уронила голову на стол. «Нет, нет, даже трудная любовь – и то не выпала на мою долю!..»

Если человек лишён собственного счастья, трудно ему принимать близко к сердцу чужую радость… Гульшагида сидит одна в полутёмной комнате, опершись на руку, и смотрит в чёрное окно. Ни мыслей, ни чувств, – всё застыло, обледенело. Даже слёз нет. Такое состояние Гульшагида испытывала и раньше. Но на этот раз приступ тоски был особенно острым. Теперь ей стало понятно, почему безвольные люди, впав от неудач или горя в отчаяние, теряют всякий интерес к жизни, даже насильно обрывают её.

У Гульшагиды был ровный, сдержанный характер, она не вспыхивала мгновенно, но уж если загоралась, то надолго. На другой день никто не заметил в ней резкой перемены. Но стоило вглядеться – и не трудно было увидеть: лицо у неё бледнее обычного, а под глазами залегли тёмные круги.

Едва она вошла в больницу и надела халат, как позвали к тяжелобольному. Она буквально побежала в палату. Диляфруз со шприцем в руках в полной растерянности стояла возле койки. Гульшагида взяла бессильно повисшую руку. Пульс совершенно не прощупывался. Послушала сердце – ни одного толчка. Больной был мёртв.

Его, оказывается, привезли около часа ночи. Он возвращался откуда-то, страшно спешил домой. И вдруг упал на улице. В больнице, после уколов, пришёл в сознание. Ночь провёл довольно спокойно. Рано утром, несмотря на предупреждение дежурного врача, самовольно встал и…

Эта неожиданная смерть была последней каплей горя, переполнившей сердце Гульшагиды. Во время обхода профессора она, докладывая о состоянии больных, дважды перепутала диагноз. В первый раз Абузар Гиреевич тактично поправил её. Но когда она повторила ошибку у постели второго больного, профессор поднялся с места.

– Что с вами случилось? – недовольно спросил он по-латыни. – Прошу в следующий раз быть внимательней! – и направился к двери. Это был уже самый строгий выговор.

Гульшагида в растерянности стояла посреди палаты. И больные неловко молчали, чувствуя, что произошло что-то неприятное.

Теперь Гульшагида ждала, что на планёрке профессор так отругает её, что стыдно будет смотреть в глаза людям. Но Абузар Гиреевич даже не упомянул о неприятном случае. Кажется, это было ещё тяжелее для Гульшагиды. Выходя из кабинета, она услышала за спиной приглушённый голос Салаха Саматова: «Ишь как оберегаем делегатку… Ни звука!»

Гульшагида замедлила шаг, – может, вернуться в кабинет, самой извиниться перед профессором? Но тут мимо неё прошла председатель месткома Клавдия Сергеевна, бросила на ходу:

– Это тебе не работа на общественных началах.

Кровь бросилась в лицо Гульшагиде. Отчитать обидчицу?.. Но она, пересилив себя, направилась в палату.

Через неделю, во время ночного дежурства, одна из санитарок протянула ей клочок бумаги: «Вот – подняла с пола, не вы ли обронили?» Это была кем-то подброшенная записка без подписи. В ней были повторены уже знакомые слова: «Это тебе не работа на общественных началах».

Неужели начинается травля?..

А утром, перед сдачей дежурства, – новая беда. В кабинет зашла встревоженная Диляфруз, протянула прописанный Гульшагидой рецепт:

– Нет ли здесь ошибки, Гульшагида-апа?

Гульшагида взглянула на рецепт и побледнела. В нём была проставлена двойная доза лекарства!

Вскоре явилась расстроенная Магира-ханум, а вслед за ней и сам профессор.

– Почему вы так рассеянны? – спросил Гульшагиду Абузар Гиреевич. – Что с вами?

– Не знаю, – ответила она, низко опустив голову.

– Кто же знает, если не вы? – нахмурился профессор. – Вы понимаете, чем угрожает больному двойная доза строфантина?

– Это моя грубая ошибка, – тихо произнесла Гульшагида.

– По-моему, эта ошибка граничит с преступлением, – безжалостно сказал профессор. – Магира-ханум, – обратился он к заведующей отделением, – у Гульшагиды Сафиной что-то не ладится. Пока она не придёт в себя, пожалуйста, возьмите под строгий контроль её работу. Прошу вас.

Профессор вышел. Наступило тягостное молчание. Потом Магира-ханум обняла Гульшагиду за плечи, спросила как можно мягче:

– Что случилось, Гульшагида?

Гульшагида подняла на неё глаза и вместо ответа сама задала вопрос:

– Кто сказал вам о моей ошибке в рецепте? Диляфруз?..

– Нет, врач Саматов.

Гульшагида, кусая губы, уставилась в окно. Во дворе качались голые ветки, словно чьи-то костлявые руки грозили Гульшагиде. А она не переставала гадать: «Кто сообщил об ошибке Салаху? Сам нечаянно заметил или передала Диляфруз?»

Она резко обернулась к заведующей отделением:

– Скажите правду, Магира-ханум, вы не доверяете мне, остерегаетесь меня?

Добрую женщину поразила эта необычная нервозность всегда спокойной и тактичной Гульшагиды.

– Что с вами? – повторила она всё тот же вопрос. – Вы словно горите изнутри. Почему я должна остерегаться вас?

– Должно быть, Абузар Гиреевич не знает, как от меня избавиться? – продолжала Гульшагида.

– Спросите лучше, есть ли ещё человек на свете, который бы так заботился о вас. Вы сами не знаете, что говорите, Гульшагида.

– Простите!.. – на глазах у Гульшагиды выступили слёзы. Она достала из сумочки подброшенный клочок бумаги. – Вот, читайте.

Магира-ханум, пробежав глазами несколько строк, брезгливо швырнула записку на стол. Опять наступило молчание.

– Кто мог написать эту гадость? – наконец спросила Магира-ханум.

– Не знаю. Почерк вроде Саматова… За