Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

рано. В одной руке – пакет с мелом, в другой – рулоны обоев. Вчера, встретив здесь Салаха, она уже хотела отказаться от комнаты. Асие, провожавшей их, успела сказать: «Есть старинная татарская поговорка: «Две бараньих головы не поместятся в одном котле». Асия со свойственной ей прямотой и непосредственностью ответила: «Салаху ещё далеко до того, чтобы стать головой. Пока он путается только под ногами. Он ничем не помешает. Если не переедете к нам, обидите на всю жизнь». Да, так и сказала: «На всю жизнь». Что тут оставалось делать…

Пока Гульшагида раздевалась, Хатира-апа сообщила, что поход у Асии почему-то отложили. Девушка подтвердила это и, не вдаваясь в объяснения, сейчас же куда-то убежала.

– Хочу привести в порядок комнату, Хатира-апа. Надо бы согреть воду…

Гульшагида достала из чемодана старенький халат, переоделась, повязала волосы платком и принялась за дело. Содрала со стен старые обои, привязала к лыжной палке Асии самодельную мочальную кисть, принялась белить потолок. Кончив побелку, развела клей из крахмала, оклеила комнатку новыми обоями. Потом вымыла полы. Комнатка стала чистой и весёлой, как девочка в новом платье.

Тётушка Хатира помогала Гульшагиде. Когда всё было кончено, присела на стул посреди комнаты, хлопнула руками по коленям.

– Не зря говорят: «Умелая да расторопная молодуха вскипятит чугун на снегу, да ещё пельмени сварит».

Это про тебя сказано, дочка! Мы с Асиёй сколько ни собирались, так и не удосужились взяться за ремонт. А с тобой живо всё сделали. Ишь как заблестело!

– Нужда заставит – ещё не то сделаешь, тётушка Хатира, – скромно ответила Гульшагида.

– Вот и видно, что ты в труде выросла. Асия у меня не такая – гармонь да песня на уме. Как жить будет – не знаю. Мне ведь не два века положено… – Хатира вытерла кончиком платка слёзы.

– Не беспокойтесь, – сказала Гульшагида, – как свалятся заботы на голову, всё сумеет сделать. А сейчас у неё пора такая – она ещё сама не знает толком, что ей нужно.

– Я тоже так думаю, да уж не знаю… В её годы у меня уже двое детей родилось, только не суждено им было жить, бедняжкам.

Главное дело сделано. Гульшагида переоделась, глянула на часы.

– Тётушка Хатира, времени ещё хватит, магазины не закрыты. Я успею купить себе кровать.

– Пойдём вместе. На санках и привезём, санки у нас есть.

– Не беспокойтесь. У магазина всегда стоят люди, привезут.

Через какой-нибудь час в сенях, у стенки, стояла новенькая никелированная кровать с пружинной сеткой.

– Пусть пока в сенях постоит. Комната высохнет хорошенько, тогда и внесём. А сегодня я посплю в коридоре, на сундуке, – возбуждённо говорила Гульшагида, довольная тем, что хлопоты с новосельем подходят к концу, – щёки у неё порозовели с мороза, во всём теле она чувствовала бодрость.

– Зачем в коридоре? – возразила Хатира. – В комнате с Асиёй поспишь. У нас и раскладушка есть.

– В горле пересохло, тётушка Хатира. Самовар, что ли, поставить? – предложила неугомонная Гульшагида.

– Зачем его ставить, коли он только что вскипел! – И Хатира принялась накрывать стол. – Как попьёшь чайку, так и в голове делается яснее.

У Гульшагиды ещё оставалось кое-что из деревенских гостинцев. Хозяйка и постоялица пили чай не торопясь, со вкусом, с разговорчиками. На веснушчатом лице Хатиры выступили капли пота. Она развязала платок под подбородком, слегка стянула его за ушами, как делают это молодухи.

– Давным-давно не баловалась копчёной гусятиной, вот и довелось, – приговаривала она, обгладывая гусиное крылышко. – Спасибо, доченька! Да исполнит бог все желания того, кто растил и коптил этого славного гуся.

«Сейчас молитву прочтёт», – подумала Гульшагида и невольно глянула на шамаиль. Она выросла в семье, равнодушной к религии, ей всегда несколько странно было видеть религиозных людей. Тётушка Хатира, вытирая ладонью пот со лба, лукаво усмехнулась, словно разгадав мысли Гульшагиды.

– Ты, доченька, кажется, принимаешь меня за казанскую абыстай[40], – то и дело посматриваешь на шамаиль. Ты, должно быть, не читаешь по-арабски?

– Когда я училась, в школах не только арабский, но и латинский алфавит уже вышел из употребления[41].

– Так вот, доченька, в этом шамаиле не «аятель курси»[42] начертана. Здесь – слова поэта Тукая.

Родной язык – святой язык, отца и матери язык, —

Как ты прекрасен и велик! Я целый мир в тебе постиг! —

прочитала нараспев Хатира-апа.

– Вот как! – удивилась Гульшагида. – А я-то думала… Откуда вы взяли этот шамаиль? Купили, что ли, раньше?

– Нет, не купили. Таких вещей не было в продаже… Дело было так… В селе Иш-Буби жил очень знающий учитель по имени Касим. Он изготовлял такие шамаили. Старик мой упросил Касима изготовить и для нас, – любил, покойный, книги. Бывало, как ввяжется в спор с муллами – не уймёшь. Муллы доказывали, что мусульманский дом должен быть украшен только словами из Корана, и требовали, чтобы мы выбросили из дома эту греховную надпись. Но старик мой не послушался. Он доказывал, что мусульмане должны гордиться книгами своих великих мудрецов. Очень любил, покойный, Тукая. Бывало, подожмёт под себя ноги, сядет вон в том углу да как начнёт читать нараспев Тукая – мы, женщины, столпимся в другой половине дома, слушаем и диву даёмся. Любил читать стихи. Асия у меня вся в отца: то поёт, то стихи читает… Шамаиль этот я берегу как память о моём старике и о Тукае. Я хорошо помню похороны Тукая. Мои родители жили тогда против Сенного базара. Нас, девушек, конечно, не выпускали на улицу, мы смотрели в щёлку между занавесками. Народу было тьма-тьмущая! Говорили, что вся Казань поднялась. И не было человека, чтобы не плакал…

Стенные часы со стоном пробили десять. Гульшагида беспокойно спросила:

– Асия всегда так поздно приходит?

– Гармонь дома, – значит, долго не загуляется, – спокойно ответила Хатира.

– Она что, на вечеринках играет или в самодеятельных концертах участвует?

– Вы спросите, где только она не участвует. И в кружках, и по радио… Очень любит музыку. Если б знала, что у неё такой талант откроется, не глядя ни на что, отдала бы её в музыкальную школу. Был такой случай – школьная её учительница даже домой к нам приходила, уговаривала: «Не закрывайте девочке дорогу, обучайте музыке». Возможно, я согласилась бы. Но это был тяжёлый год: как раз умер мой старик. В таком горе до музыки ли было… Осталась вдовой – опять как-то неудобно: где это видано, чтобы у татар обучали девочку музыке? Музыка, внушали мне со всех сторон, нужна