Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Как это – если удастся уговорить? – удивилась Гульшагида. – Главный врач в первую очередь должен сам заботиться о медицинских новинках.

Профессор улыбнулся из-под усов. Этой своей улыбкой он словно хотел сказать: «Вы ещё недостаточно знаете Алексея Лукича».

На этом и кончилась их беседа. Гульшагида вышла из кабинета профессора. Мансур всё ещё не вернулся с работы. Может быть, нарочно задержался, узнав, что в доме будет Гульшагида. Гульшагида заглянула на кухню, к Фатихаттай. Повела разговор о комнате.

– Моё прежнее слово твёрдо, – ответила тётушка Фатихаттай. – Раз сказала – найду, значит, найду. Можешь не беспокоиться… А вот за Мансура приходится тревожиться, – неожиданно и без всякой связи начала она о том, что так жаждала услышать Гульшагида. – Теперь у него свет клином сошёлся на Юматше. Шагу не сделает без него…

– Кто такой Юматша? – нетерпеливо спросила Гульшагида.

– Один молодой хирург. Ничего, хороший джигит. Да разве молодому мужчине только приятель нужен?

– Мансур всё ещё дружит с Ильхамиёй? – Гульшагида спросила и сама зарделась от собственной смелости.

– Что я могу сказать?.. Одно знаю: она перестала надоедать нам. Был слушок, что Мансур увлёкся какой-то другой девушкой, но это было летом. Бывало, приоденется и уйдёт. А сейчас – всё больше дома сидит, если не у Юматши… Отругать бы тебя, Гульшагида, как следует… Ведь знаю, что любишь…

– Фатихаттай, милая, не терзай меня! Насильно мил не будешь… Ну, я пойду. Когда о комнате похлопочешь?

– Денька через два позвони или сама забеги.

– Спасибо, тётушка Фатихаттай. До свидания.

– До свидания, умница моя, до свидания. – И уже в передней прошептала на ухо Гульшагиде: – Не путайся ты с этими мышиными глазками. Вовек тебе не прощу, если не послушаешься.

«Мышиными глазками» Фатихаттай называла Янгуру. «Неужели и до неё дошла сплетня?» – с ужасом подумала Гульшагида.

5

Миновала неделя, а Гульшагида всё ещё не бралась за поручение Абузара Гиреевича. Ежедневно проходила мимо завода, и каждый раз что-то мешало ей завернуть туда. На сердце было неспокойно. И всё же она тянула день за днём. И в больнице не всё ладно. Больные всё ещё смотрят на неё как-то отчуждённо. Когда она заходит в палату, ни у кого не оживляется лицо. А ведь великие целители недугов не раз говорили: «Если при виде врача больной не радуется, этот врач – не врач!» Может быть, именно эта неурядица на работе и мешала Гульшагиде с уверенностью взяться за общественное дело. Про неё наверняка скажут: «Для себя не умеет и похлёбку сготовить, а в чужом доме берётся кашу варить». Ко всему прочему – и постоянного угла до сих пор не было. Фатихаттай хоть и легко пообещала, но сделать оказалось труднее. И это очень тяготило Гульшагиду.

Только после ещё одного напоминания Абузара Гиреевича она зашла на завод. Приняли её очень хорошо. Условились, что Гульшагида в меру возможного примет участие и в амбулаторном приёме больных, и в санитарных наблюдениях. Теперь долг выполнен – это как будто подняло настроение. Своими впечатлениями она поделилась с некоторыми врачами больницы. Её похвалили. И Гульшагида ещё больше ободрилась.

Но радость была преждевременной. В конце рабочего дня, когда Гульшагида собралась домой, её догнала на лестнице председатель месткома – врач Клавдия Сергеевна, почему-то всё ещё неприязненно относившаяся к Гульшагиде.

– Связь с заводом, конечно, дело хорошее, – начала она таким тоном, от которого у Гульшагиды забегали мурашки по спине, – но свои больничные дела тоже не следует забывать. Напомнили бы вы сестре Диляфруз, что в нашем обществе существует такая необходимая вещь, как моральный кодекс.

– Разве Диляфруз что-нибудь натворила? – недоумённо спросила Гульшагида. – По-моему, она скромная девушка.

– Скромная! – усмехнулась Клавдия Сергеевна, выпустив прямо в лицо Гульшагиде клубы папиросного дыма, и злорадно принялась рассказывать, что Диляфруз… «путается с Мансуром». – Разве сын профессора Тагирова пара простой медицинской сестре! – продолжала Клавдия Сергеевна. – На что эта замухрышка может надеяться?

Диляфруз… с Мансуром… Вот уж что не могло прийти в голову Гульшагиде. Она не хотела верить Клавдии Сергеевне. Но почему же Диляфруз краснеет и сторонится Гульшагиды? Уж не потому ли, что в своё время и о Гульшагиде поговаривали, будто у неё «что-то есть» с Мансуром? Пошептались и перестали. Неужели Диляфруз всё ещё помнит этот слушок?..

До чего надоели всякие сплетни! Плюнуть на них – и жить своим умом. Давно бы пора, ведь не семнадцатилетняя девушка. Она холодно посмотрела на Клавдию Сергеевну и молча прошла мимо неё.

Но разговор этот всё же запомнила. Правда, Гульшагида и не подумала читать мораль Диляфруз. Однако неприятный осадок остался, и временами ревность терзала сердце. В такие минуты Гульшагида сторонилась людей, замыкалась в себе. Кому нужны её страдания? Главное сейчас в другом: завоевать доверие больных. Ей всё ещё не удаётся это. Наверное, сама виновата: слишком занята своими переживаниями. А ведь больные очень чутки, быстро улавливают равнодушие врача.

* * *

Сегодня в отделение Гульшагиды поместили старичка-гипертоника. У пожилых людей гипертония – частое явление. Гульшагида решила навестить больного, хотя его положили уже после очередного обхода. Захватив аппарат для измерения кровяного давления, она направилась в палату.

Новый больной лежал на койке у окна; за окном – солнечный, морозный день; крыши домов белые, дым из труб стоит столбом, ветер не колышет деревья сада, тоже опушённые инеем.

– Здравствуйте, бабай! – Гульшагида подсела на койку к больному и сразу узнала в нём старика, у которого летом так часто покупала цветы. – Что у вас болит, Муртаза-бабай?

– Я где-то словно бы видел тебя, дочка? – старик разглядывал Гульшагиду из-под согнутой ладони.

– Конечно, видели. В прошлом году я чуть ли не каждый день приходила к вам за цветами.

– Ай, милая! Теперь узнал. Ну как ты поживаешь? – Старик протянул ей обе руки. – Давай поздороваемся. Долго ты не показывалась. Я уж думал – уехала куда-нибудь.

– Работала в деревне.

– Да, да, ты ведь как-то говорила, что деревенская… Разговор уходил в сторону и мог затянуться.

– Скажите, на что жалуетесь, бабай?

– Какая-та мудрёная хворь сидит во мне, дочка. Гупрытыптай, что ли, называется. Из-под затылка в череп будто острый клин вбивают. Голова, как у полоумного, всё клонится вниз. Тяжёлая, прямо песком набита! А в глазах – туман, словно из угарной бани только что вышел. И мутит часто. Ноги, как у пьяного, заплетаются…

– У вас, должно быть, гипертония, бабай.

– Вот-вот! – закивал старик.

– Откуда она