Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Спасибо, Абузар Гиреевич. Вы всегда меня ободряете. Очень хочу оправдать ваше доверие.

– В добрый час! Теперь у вас крылья окрепли. Вы побывали на курсах, прошли неплохую практику. Если бы у меня в ваши годы так сложилось…

Профессор встал, прошёлся по тесному кабинету, снова опустился в кресло.

– Я говорил вам, что хотел бы посоветоваться… Ну, дело ещё не дошло до совета. Надо перед этим кое-что уяснить… – Он помолчал с минуту, затем очень серьёзно спросил: – Скажите, Гульшагида, откровенно, что произвело на вас самое сильное впечатление на съезде?

За столом частично уже говорили о съезде, и всё же вопрос застал Гульшагиду врасплох. Она даже растерялась, хотя, казалось, ответить было не так трудно…

– Глубоких и незабываемых впечатлений было очень много, Абузар Гиреевич. Но сейчас я вряд ли найду слова… Так трудно выделить главное… Мне казалось всё диковинным.

– Это слишком обычный ответ, – с некоторой обидой заметил профессор.

Гульшагида ещё больше растерялась.

– Если бы я знала, что вы будете экзаменовать, то подготовилась бы, собралась с мыслями, – неловко улыбнулась она.

– Ещё неизвестно, кто кого экзаменует. Я слушаю…

Гульшагида решительно не знала, с чего начать. Если бы этот вопрос ей задали где-нибудь на собрании, она нашла бы, что ответить. Заговорила бы, например, о том, что на съезде глубоко поняла величие, глубину и реальность идей коммунизма. Рассказала бы, как взволновали её выступления делегатов, проникнутые верой в победу коммунизма. Коммунизм – это не просто доброе желание хороших людей, а закон развития человеческого общества. Коммунизм – это высшая правда на земле, за которую следует бороться, не жалея сил, а если понадобится, то и жизни. Но искушённому профессору Тагирову, к тому же человеку очень близкому, не будешь ведь говорить те же слова, что и на собрании. А сказать просто и вместе с тем достаточно убедительно – она не умела сейчас. Покраснев, как ученица на экзамене, смутившись ужасно, она еле пролепетала:

– Я, Абузар Гиреевич, знаете… после съезда впервые так остро почувствовала всю прелесть жизни… ну, и настоящее величие, красоту человека…

Она умолкла, в душе недовольная собой, ругая себя за косноязычие.

Профессор снова встал и прошёлся. Нет, он не разочарован ответом Гульшагиды. Он продолжает говорить с ней как с человеком равным.

– Вам не приходилось читать записки американского учёного Розбери? Он говорит: в настоящее время в Соединенных Штатах больниц строится мало, лечение с каждым днём дорожает, следовательно, заключает он, человеческая жизнь всё более обесценивается. В шестидесятые годы двадцатого столетия обесценивается жизнь человека! – воскликнул Абузар Гиреевич. – Человека, открывшего тайну атомной энергии, побывавшего в космосе! Цена на породистых собак и кошек в Америке растёт, а человек у них всё более обесценивается. Богачи возят на курорты собак и кошек, а человек зачастую не может найти кусок хлеба. Что это значит? Это ли не плевок буржуазного строя в лицо человечеству?

Взгляд профессора скользнул по книжным полкам. Затем он повернулся к Гульшагиде, продолжая с нарастающей горячностью:

– Помню, лет пятьдесят тому назад, во время холеры, я записал в своём дневнике: «Если бы я был всемогущ и при этом мне сказали бы: «В твоей власти сделать людей счастливыми, что ты сделаешь для них в первую очередь?», я бы ответил: «Наделю всех людей крепким здоровьем! Избавлю их от всех болезней». Это, разумеется, была всего лишь юношеская мечта, рождённая состраданием к измученному народу. Тогда я ещё не знал простой истины: для того, чтобы спасти людей, погибающих от множества разных болезней, нужно прежде всего разрушить старый, обветшалый мир и построить новый. Но сегодня… – профессор говорил всё громче, – сегодня я чувствую себя по-настоящему всемогущим! Вы, молодые врачи, счастливы тем, что лучшую пору своей жизни живёте в новом, социально справедливом обществе, и вы вряд ли сможете даже приблизительно понять радость… радость старых врачей, что и они дожили до этих счастливых времён. Я возвращаюсь сейчас мысленно в родную Чишму… в старую Чишму, – пояснил он. – И вижу перед собой голодающих людей, вымершие от холеры деревни… И я говорю себе: «Вон где были мы и вот куда пришли!..»

Профессор остановился перед портретом академика Павлова, продолжил свои рассуждения:

– Великий Пастер сказал: «У науки нет родины». А наш не менее великий Павлов любил повторять: «Если у науки нет родины, у учёного она должна быть!..» И вот я, Абузар Тагиров, теперь уже старый учёный, горжусь тем, что у меня есть Советская Родина!…

Он несколько минут молча стоял у окна, будто прислушиваясь, как на улице, в темноте, всё громче голосила метель. Вдруг круто повернулся к Гульшагиде:

– Я прервал вас. Извините. Продолжайте, пожалуйста.

Странно, но это было именно так, – сейчас Гульшагиде стало легче говорить. Она принялась рассказывать, как ходила в московские клиники, какие видела там новые приборы и аппараты, рассказала о выставке достижений советской медицины. Добавила от себя: ей кажется, что развитие медицины у нас обеспечено всевозрастающей ролью общественности, распространением в народе санитарного просвещения.

Помолчав, она решительно добавила:

– Я слышала, в некоторых городах в виде опыта практикуется медобслуживание на общественных началах. Как вы смотрите на это?

– Мы тоже начали было это дело. Но не хватило организованности, забросили работу на полпути. Ведь каждое дело требует своего организатора, вожака, энтузиаста… Вот если бы вы попробовали свои силы на этом благородном поприще, было бы замечательно!

– Я? – смущённо переспросила Гульшагида. – Я, Абузар Гиреевич, новый человек здесь. Не знаю ни людей, ни условий.

Профессор остановился перед ней.

– Вот и хорошо, что новый! А знание – дело наживное… Недалеко от нашей больницы есть огромный завод. Каждый раз, проезжая мимо, я смотрю на него. Мы, врачи, должны стать ближе к рабочему месту человека, знать, в каких условиях он трудится, тогда и лечить будем успешней. Вы как-нибудь зашли бы на завод да условились с дирекцией. Думаю, это не помешает вашей работе над диссертацией, наоборот – обогатит вас фактическим материалом. Если бы не годы, право, сам взялся бы за это благородное начинание.

Гульшагида поняла, что профессор доверяет ей самое сокровенное. Отказаться – значило бы не только обидеть Абузара Гиреевича, но и себя лишить важного, интересного дела.

Гульшагида согласилась попробовать свои силы.

– Пожалуйста, постарайтесь, Гульшагида! – обрадовался профессор. – Только не откладывайте в долгий ящик. Прошу вас.

Слово за слово – они заговорили о медицинских новинках, о диагностических аппаратах. Гульшагида сказала, что в Москве ей очень приглянулся «пламенный фотометр», при помощи которого можно быстро определить химический состав крови.

– Знаю