Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Больше всего не хотелось Гульшагиде, чтобы заявился Фазылджан Янгура. А он пришёл. И почему-то рано утром. О чувствах своих на этот раз не промолвил ни слова, но глаза у него лихорадочно блестели.

Они вышли на улицу. Город ещё не совсем проснулся. По небу тихо плыли белые облака, оставляя тени на земле. Разговор так и не завязался. Гульшагида молча переносилась мыслями в прошлогоднюю осень. Могла ли она тогда представить себе, какие перемены произойдут в её жизни? Янгуру вряд ли могли заинтересовать её мысли. Он ни о чём не спрашивал, был погружён в собственные раздумья. Они попрощались довольно холодно.

2

Завтра открывается съезд Коммунистической партии Советского Союза… Вернее, он откроется сегодня, потому что кремлёвские куранты давно уже пробили в ночной темноте двенадцать. Вряд ли кто из делегатов в ожидании исторического события сомкнул в эту ночь глаза. Не спится и Гульшагиде. Перед глазами одна за другой мелькают картины. Проводы делегатов на Казанском вокзале. Да, Казань торжественно проводила своих избранников на партийный съезд. Народу на вокзале – глазом не окинешь. Мощные прожекторы освещали людское море, красные полотнища, лозунги. Очень много улыбок и цветов. Откуда-то лилась музыка. Снимали для кино и телевидения, для газеты. Ослепляли глаза сияния рефлекторов, вспышки магния. К делегатам то и дело подходили корреспонденты с жёлтыми кожаными аппаратами за плечами и микрофонами в руках. Один из них попросил Гульшагиду сказать несколько слов в микрофон. Что она говорила? Теперь уже не вспомнить. Одно знает: слова шли от сердца.

Гульшагиду провожали сослуживцы, знакомые. Пришли врач Вера Павловна, Асия, Диляфруз. Несколько позже явились Абузар Гиреевич и… Мансур. Ни с тем, ни с другим не удалось поговорить наедине. Но всё же Мансур пришёл – это было уже большим счастьем. Знал он или не знал до этого вечера, что она в Казани? Теперь уж не важно. Он пришёл, остальное – мелочи.

И в дороге, и в московской гостинице, когда просыпалась по ночам, перед её глазами, как звезда в тёмном небе, не раз появлялся Мансур. Её охватывала радость. Какие только мысли не возникали в голове. Если пришёл провожать, значит, и встречать будет. Труден только первый шаг, а второй уже сам собой напросится. Гульшагида старалась восстановить в памяти каждый взгляд, каждое движение Мансура, ища в них особый смысл. Ведь слова бывают обманчивы. А в глазах, в невольных движениях человека можно угадать истинное чувство. Чтобы найти время искренне поговорить с Мансуром, она на обратном пути остановится в Казани на целый день, мало, на два дня, – предлог для остановки всегда можно придумать.

Уже поздно ночью постучали в дверь номера. Принесли телеграммы. Бланки с красной полосой, с надписью «правительственная». Распечатала – и от радости слёзы навернулись на глаза. Это из Акъяра, от сослуживцев.

«Сегодня переехали в новую больницу тчк Всё благополучно тчк Настроение у всех хорошее тчк Думаем о вас тчк Желаем больших успехов в работе съезда».

Завтра предстоит напряжённый день, нужно хоть немного отдохнуть, но Гульшагида так и не смогла заснуть. Значит, переехали в новую больницу… Воображение рисовало ей новые, светлые палаты. Все отделения – терапевтическое, хирургическое, детское, инфекционное – расположены отдельно. А в будущем – своя лаборатория, кабинеты для электро- и водных процедур, будет и рентген. Это уже современная больница в подлинном смысле слова…

Радость не умещалась в груди Гульшагиды. Она встала. Не зажигая света, подошла к окну. Вдали, как раз против её окна, на тёмном фоне неба, словно волшебный дворец, сияет яркими огнями величественное, устремлённое в вышину здание Университета. Некогда на Воробьёвых горах Герцен и Огарёв дали клятву – посвятить свою жизнь борьбе за счастье народа… Сколько лучших людей погибло в борьбе за эту лучшую жизнь; сколько доблестных сынов родины томилось на каторге, в тюрьмах, в ссылке. И если б вдруг каким-то чудом ожила эта славная рать богатырей, как радостно было бы убедиться им, что не зря они жили и боролись.

По железной дороге, что напротив гостиницы, прошумел поезд. Затем снова воцарилась тишина. Гульшагида легла в постель, закрыла глаза. Кажется, где-то зазвучала нежная музыка. Нет, это сердце Гульшагиды стучит. За стенкой, в соседней комнате, смутно слышатся шаги, – должно быть, там тоже не спят…

Радостные картины последних дней сменялись в воображении Гульшагиды воспоминаниями о прошлом. Конечно, она думала и о себе. В старое время могла ли девочка, сирота, выросшая в бедной татарской деревне, стать образованным человеком, овладеть благородной профессией врача, столь нужной людям? Она не посмела бы и мечтать об этом. А вот теперь она никак не может представить себя человеком старой эпохи. Жить рабыней!.. Страшно подумать – татарскую девушку только за разговор с глазу на глаз с юношей опозорили бы: вымазали бы лицо сажей, водили по улицам, подвергая издевательствам… Но пусть с девушкой и не случилось бы такого позорища, всё равно она от рождения считалась бы «низшим существом». Её могли продать в буквальном смысле слова первому же мужчине, которому она приглянулась бы, – и это называли замужеством. Невозможно представить себе такую жизнь! Какое счастье, что всё это осталось в прошлом. И не вернётся. Никогда не вернётся!..

Гульшагида забылась ненадолго, когда уже начинался рассвет. И увидела ещё один сон. На этот раз ей приснилась молоденькая девушка-татарка. Голова её покрыта чем-то вроде мешка. Девушка говорила жалобным голосом: «Я носила этот уродливый полосатый мешок с тринадцати лет до самой смерти. Потому что мне внушали, будто лицо моё, волосы, вся фигура – соблазн, а соблазн должно скрывать от людей. Через два-три года меня заперли в четырёх стенах, сделали живой куклой. А потом – выдали замуж за старика, взяв с него четыреста рублей и одно платье с позументами. Родители приказали: «Воля мужа – божья воля. Подчиняйся ему». Так я из одной могилы перешла в другую…»

Тут Гульшагида открыла глаза. Сердце у неё тревожно билось. Такие сны не скоро забываются…

Уже половина седьмого. В коридоре слышны шаги, раздаются голоса. Гульшагида быстро встала, заплела косы и уложила их в тугой узел.

Гостиница гудит, как улей. Все делегаты уже на ногах. Настроение приподнятое, радостное. В вестибюле работал телеграф. Гульшагида отправила телеграммы в райком, в Акъяр, сообщила, что прибыла в Москву, готовится к первому заседанию съезда. Акъярцев поздравила с открытием