Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

не переживал особых трудностей, испытаний, выпадающих в юности и молодости на долю почти каждого из нас. Он не знал сомнений в своих способностях. И вплоть до поездки на Север не переживал ни страха, ни потрясений, ни разочарований. Его нельзя было назвать баловнем судьбы. Он со школьной скамьи привык много и добросовестно работать. И всё же он не был достаточно закалён. А ведь известно: запоздалые детские болезни переносятся гораздо тяжелее. С Мансуром случилось нечто подобное. Перед лицом серьёзных испытаний он терялся, иногда падал духом. А теперешние испытания были связаны с острыми угрызениями совести.

Надо признаться: он внушил себе этот разговор с Диляфруз. И всё же следует высказаться до конца. Иначе будет нечестно.

Он взял осторожно обе руки девушки.

– Диляфруз, помочь детям можно лишь в том случае, если… если мы с тобой будем вместе… Да, если все будем вместе! – уже твёрдо закончил он. – Вы понимаете, что я хочу сказать, Диляфруз?

Она мгновенно взглянула на него. Это был обжигающий взгляд. Потом, уронив голову, закрыла ладонями лицо. Мансур обнял её, привлёк к себе. Она не сопротивлялась. Притихла, словно голубка, только плечи слегка дрожали. И вдруг вскинула голову, отстранилась от Мансура. Опять – как бы испытующе – взглянула на него. Лучистые глаза её теперь были наполнены слезами. Казалось, они ещё больше блестели. Но выражение глаз было строгим и непреклонным.

– Вам не кажется, Мансур-абы, что вы избрали путь, требующий от нас обоих слишком больших жертв? – медленно проговорила она.

– Да, Диляфруз, – ответил Мансур, – я знаю об этом. Но других путей нет.

– Чтобы уберечь от тяжёлых испытаний две юных жизни, надо пожертвовать ещё двумя жизнями… – Диляфруз отчётливо произнесла эти суровые слова, как бы думая вслух.

– Других путей нет, Диляфруз, – повторил Мансур.

Не слушая его, девушка словно продолжала разговор с собой.

– Предположим, не так уж трудно принести эту жертву… Но что мы получим взамен? А если не получим, сумеем ли дать счастье детям?

– У нас в стране, Диляфруз, немало таких случаев, когда берут на воспитание совершенно чужих детей – и всё же делают их счастливыми.

– Но там не требуются такие жертвы! – она подчеркнула слово «такие».

– Я не совсем понимаю вас, Диляфруз.

Она смотрела в темнеющую глубь озера, – тоска, безнадёжность, но и решимость были в этом взгляде.

– Когда я шла сюда, я ждала от вас… – Диляфруз прикусила губу. – А теперь… – Она глотала слёзы. – Теперь я убедилась… вы меня, Мансур-абы, вы – ни сколько… сказать прямо, – вы даже и за человека-то не считаете меня… Вы только – о своей совести. Вы хотите стать честным. И только. Вы, как бы это сказать… новый Нехлюдов, что ли… Когда вы впервые заговорили со мной… Как только я догадалась – я была поражена вашим великодушием, всю ночь не могла уснуть. Я надеялась тогда, что вы… хоть немного… Мне ведь даже и муж покойной сестры предлагал такой выход… И все знакомые старались уговорить меня: «Согласитесь ради детей». Я не хочу сравнивать вас с моим джизни, я вас очень уважаю… Вы… если б вы хоть капельку… я бы ни минуты не задумывалась… Но у вас ко мне – в лучшем случае только жалость… Вы предлагаете мне самопожертвование. Зачем, ради чего?.. Конечно, это было бы благородно. Однако это благородство должно быть согрето и другим чувством. А вы даже не подумали об этом. И, сами того не замечая, надругались над моими чувствами… Это жестоко, Мансур-абы! Незаслуженно жестоко!.. Но я не сержусь на вас, потому что знаю: вы сделали это не от злого сердца… Подождите, дайте мне сказать до конца. А то расплачусь – и уже не смогу. Я ведь знаю… вы любите другую. И она вас любит. И вот, чтобы обелить себя перед своей совестью, вы хотите, кроме себя самого и меня, принести в жертву ещё одного человека… Это ведь, Мансур-абы, по правде говоря, бесчеловечно. К тому же в семье, где нет любви, где властвует только рассудок, дети не будут счастливы. Дети почувствуют эту страшную фальшь…

Разговаривая, они не замечали, что ветер подул сильнее, круче стали волны. Сердито встряхивая белыми гривами, они с шумом катились к берегу. А над городом кружился пыльный вихрь. Под ветром деревья на том берегу низко клонились вершинами.

Мансур сидел молча. Он был потрясён. Эта худенькая, скромная девушка за несколько минут опрокинула и разбила все его планы, на которые он так надеялся. Он удивлённо смотрел на Диляфруз, словно видел её впервые…

Ветер всё усиливался. Ветер трепал волосы Диляфруз, шелестел белым воротничком её платья.

– Я хочу любить и быть любимой! – уже смело говорила она. – Другого не нужно мне. Однажды я уже подавила в себе… Мне было очень тяжело… Я разочаровалась и обманулась в человеке… Теперь не буду искать чего-то исключительного. Думаю, найдётся мне ровня. Верю, что с ним мы сумеем помочь и детям… А вам, Мансур-абы… простите, вам не следует обманывать себя. Мою бедную сестру не воскресить. Вы нужны живым, Мансур-абы!..

Внезапно хлынул проливной дождь. Спрятаться было некуда, поблизости не было ни построек, ни даже деревьев. Только единственный, наполовину засохший вяз торчал у самого берега. Диляфруз не боялась ливня. Всё же Мансур снял пиджак с себя, накинул ей на плечи. Она не противилась… Дождь всё усиливался. На какие-то минуты исчезли из глаз и город, и озеро. Казалось, вселенную захлестнуло ливнем, и всю свою силу стихия обрушила на берег озера, где сидели, прижавшись друг к другу, два человека…

Ливень кончился так же внезапно, как и начался. Опять засияло солнце. Над озером зажглась многоцветная радуга. Яркие концы её были опущены в воду, а середина затянута дымкой, и от этого радуга казалась разорванной.

Глава четвёртая

1

Открытое окно деревенской пятистенной избы с палисадником выходило в сад. Вечерело. У окна склонилась над книгой Гульшагида – готовится к завтрашним политзанятиям с колхозными бригадирами и звеньевыми. Прочитает страницу, подопрёт щёку ладошкой, задумается, глядя сквозь листву сада. Откуда-то с окраины Акъяра доносится песня девушек, возвращающихся с фермы. Песне подыгрывает гармонь. Солнце зашло. На Акъяр опускаются тёплые, словно парное молоко, сумерки. Какая-то бабочка ударилась на лету о щёку Гульшагиды, упала на раскрытую книгу. Сперва лежала без движения, потом затрепетала пёстрыми крылышками, пытаясь взлететь…

Сумерки за окном всё сгущались. Вдруг на пригорке ярко блеснули фары проезжавшей машины. На какое-то мгновение из темноты выступила огромная