Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Не нужно, апа. Двумя вёдрами её не отмоешь. Подъеду к речке, там и вымою.

– Что за разговор! Если двух вёдер не хватит, Аглетдин бочку привезёт. Профессору не годится ездить в запылённой машине.

– Дорога дальняя, – оправдывался Янгура.

Воспользовавшись минутой, Гульшагида вышла в коридор, позвала Аглетдина: «Нехорошо отпускать гостя, не напоив чаем. Пожалуйста, бабай, предупредите Сахипджамал, чтоб накрыла стол».

Потом она показала Янгуре больницу. Новоиспечённый профессор расспрашивал больных о недугах, даже осмотрел нескольких. Потом Гульшагида пригласила было его к себе на квартиру – перекусить с дороги, выпить чаю.

– Спасибо, ничего не хочу, – отказался Янгура. – А вот сад ваш посмотрю с удовольствием. Я люблю сады.

– Пойдёмте посмотрим, – согласилась Гульшагида, на этот раз испытывая какую-то неловкость.

Сняв теперь халаты, они через поросший травой больничный двор прошли прямо в сад. Земля под яблонями была густо усыпана белыми лепестками, будто снег выпал.

– Какой богатый цвет!.. И вот – осыпался! – как бы сожалея, заметил Янгура. – И всё же, Гульшагида-ханум, вы как в раю живёте. В городе, среди каменных домов, в копоти и толчее, только по утрам бывает относительно чистый воздух. Уж не переехать ли и мне работать в деревню? – Склонив голову набок, он загадочно взглянул на Гульшагиду.

Гульшагида молча шла по яблоневой аллее. На ней – ситцевое платье с короткими рукавами. Но как оно к лицу ей! Янгуре казалось – он в жизни не видел, чтобы простенькое платье так красило женщину. Но Гульшагида была не очень-то довольна своим ситцевым платьем, дешёвенькими белыми босоножками. Собираясь на стройку, она нарочно надела всё старенькое. А сейчас досадовала: «Наверно, совсем замухрышкой выгляжу, надо же было ему именно сегодня приехать».

– Вы не ответили на мой вопрос, – мягко напомнил Янгура.

– И в деревне разная пора бывает, Фазылджан Джангирович, – сказала Гульшагида. – Не преувеличивайте здешних красот. Горожанину, привыкшему к удобствам в быту, иногда бывает в деревне трудно.

– Сами-то вы не жалуетесь, – возразил он.

– Я – совсем другое. Я родилась и выросла в деревне.

– Но вы как будто собираетесь переезжать в Казань? – Янгура краешком глаз опять пытливо взглянул на Гульшагиду. – Или это только слухи?

Гульшагида покачала головой.

– У меня была мечта продолжать учёбу, но… вряд ли решусь.

– Что же мешает этому?

– Особых помех вроде бы нет. Так, неуверенность в себе – боюсь, что способностей маловато.

Заметно было, что Янгура не совсем доволен её ответом. Но он промолчал и больше уже не спрашивал ни о чём. Они дошли до самой реки Акъяр, остановились на краю обрыва. Отсюда открывался удивительно красивый вид. Узкая, всего метров десять шириной, но глубокая и быстрая речка петляла то между кустарниками, то среди поля, расстилавшегося, как зелёный бархат, до самого горизонта, а там, на горизонте, темнела гряда леса.

– Эх! – не переставал восхищаться Янгура. – Куда ни взглянешь, такая красота!

– Да, место для больницы, кажется, удачно выбрано, – согласилась Гульшагида. – Мне кажется, современные сельские больницы должны приближаться к санаторному типу. Выздоравливающие, перед тем как выписаться, должны хорошенько окрепнуть. Видите белый песок под обрывом? Там у нас солярий! Теперь уже и деревенские жители стали понимать целебную силу солнца, а раньше только и говорили: «Целыми днями жаримся на солнце, только и отдохнёшь в тени».

– Здесь, пожалуй, лучше, чем в настоящем санатории! – хвалил Янгура. – Неплохо бы на охоту сходить. У вас, наверно, много всякой дичи.

Гульшагида бросила быстрый взгляд на Фазылджана:

– А разве охота в эту пору разрешается?

Он по-своему, игриво истолковал её вопрос и в обычном своём шутливо-самоуверенном тоне ответил:

– Ну, нам, бедным горожанам, лишённым красот природы, может, и разрешат.

Они вошли в беседку, сели. И сразу же над их головами закружились, зажужжали пчёлы. Янгура выхватил из кармана платок, готовясь отмахиваться.

– Вы не боитесь – ужалят? – спросил он Гульшагиду.

– Если сидеть спокойно, не ужалят, Фазылджан Джангирович.

– Просто Фазыл, – поправил Янгура. – В таких случаях принято напоминать до трёх раз, а в четвёртый…

– Ужалите? – рассмеялась Гульшагида и тут же перешла на серьёзный тон: – Я не могу называть вас по-другому. Разница в возрасте, в опыте… Или я рассуждаю слишком по-деревенски? – спросила она.

Янгура почувствовал в её словах скрытую колкость. Никуда не денешься, он почти вдвое старше Гульшагиды. Но ведь это – внешне. А душой…

Он встал со скамьи, оглядел из-под руки широкую зелёную пойму. Вдруг резко повернулся к Гульшагиде. Его взгляд был полон решимости, словно говорил: «Эх, была не была!..»

– Я, Гульшагнда-ханум, приехал для того, чтобы открыться перед вами всем сердцем, – начал он. – Я долго молчал, больше не могу… Вы должны поверить – я говорю очень серьёзно… Я, Гульшагида-ханум, люблю вас! Да, да! Люблю глубоко, самозабвенно! Никого никогда так не любил…

Может быть, Гульшагида смутно предчувствовала его объяснение, потому и не была захвачена врасплох. Она смутилась на какую-то минуту, потом спокойно ответила:

– Фазылджан Джангирович, не будем говорить об этом.

– Нет, нет! – заволновался он. – Я не могу молчать… Я понимаю теперь Меджнуна, думавшего только о своей Лейле. А я не перестаю думать о вас… Я приехал не с пустыми намерениями, Гульшагида-ханум… Я готов сделать вам предложение…

Гульшагида тоже встала со скамьи, обхватила рукой столбик беседки.

– Я готов опуститься перед вами на колени!.. – вдруг сказал Янгура.

Он сделал резкое движение, кажется, собираясь выполнить своё намерение. Над его головой густо закружились пчёлы…

– Гульшагида-ханум, жду вашего приговора, – продолжал Янгура. – Умоляю… Мои чувства…

Гульшагида молча вышла из беседки.

На реке показалась лодка – группа выздоравливающих направлялась к белой песчаной косе. Кто-то негромко затянул популярную в Акъяре песню:

Тихо веет ветерок, бледен свет луны…

А в душе только ты, только ты…

13

Как ни старался Юматша разгадать, кого упоминала покойная Дильбар в оставленной записке, – ничего не смог достигнуть. Единственно, кто помог бы ему, – это Диляфруз. Юматша несколько раз наведывался к ней в больницу, заводил разговор, но девушка ни за что не хотела сказать, кто скрыт под инициалом С.

– Нет, нет, пожалуйста, не просите об этом! – взволнованно отвечала она. – Не могу! Это выше моих сил.

Мансур по-прежнему оставался в стороне. Непонятное равнодушие овладело им. «Ну хорошо, – думал он, – узнаю, кто такой С., но что изменит это? Ведь Дильбар не воскресишь».

Юматша и горячился, и сердился на друга. Он не мог понять Мансура. Этот человек как бы раздвоился: на работе – один Мансур, вне больницы – совсем другой. Мансур-хирург столь же смел, сколько и осторожен; в теоретических спорах он