Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Гульшагиды после таяния снегов. Вдали рокотали тракторы, заканчивая пахоту. Молодая, сытая, застоявшаяся лошадка всё норовила пуститься вскачь. Когда она вскидывала голову, под дугой отрывисто звякал колоколец.

Вернувшись в совхоз, Гульшагида из кабинета директора позвонила районному санитарному врачу, а потом и секретарю райкома. Рассказала о неполадках в совхозе, попросила принять меры. Директор невозмутимо слушал, дымя папиросой. Но когда Гульшагида собралась в обратный путь, он словно очнулся от спячки. Вызвал своего заместителя, ещё двух-трёх работников, раскричался:

– Сегодня же отвезти на полевые станы свежие продукты. Пусть там хорошенько вымоют вагончики, выдадут рабочим постельное бельё. Почему там не хватает кухонной и столовой посуды? Устранить безобразия! Ясно?!

– Давно бы так, – сказала Гульшагида. – Но я ещё приеду проверить, что вы сделали.

На обратном пути лошадь бежала во всю прыть. Постройки совхоза остались далеко позади, дорога вилась полем, между сочных озимей. Небо, как огромная голубая тарелка, опрокинулось над полем. В безоблачной синеве, вытянув шеи, тянулись цепочки гусей. На землю долетал гогот птиц. Ни с чем не сравнима эта перекличка диких гусей над широким весенним полем. Куда ни глянь – всюду волнующие приметы весны. Из ложбин ещё струится запах дотаивающего снега, а на взгорьях колышется мягкое, тёплое марево. Гульшагида, запрокинув голову, приложив руку к глазам, до устали глядела вслед пролетающим гусям, а потом пела от полноты чувств:

Бывает, серебряное колечко ломается, —

Нет, не ломается оно и не гнётся…

Случается, огонь любви угасает, —

Нет, не погаснет он, если чиста любовь…

Впереди по дороге шла женщина. Гульшагида подхлестнула лошадь. Когда поравнялись с женщиной, узнала акъярскую учительницу. Ей уже за пятьдесят, идёт она усталым шагом. «Садитесь в тарантас», – предложила Гульшагида. Учительница охотно согласилась. Теперь ехали медленно, толковали о сельских новостях. Вдруг Гульшагиде неудержимо захотелось побыть одной в этом весеннем раздольном поле, чтобы наедине с собой отдаться чувствам. Близ урочища, прозванного в народе «Ягодником Джамили», она остановила лошадь, а учительнице предложила:

– Вы поезжайте. Я хочу подышать вволю чистым воздухом.

И вот она медленно бредёт тропинкой, недавно вытаявшей из-под снега. С прошлого года по ней ещё не ступала нога человека. Гульшагида сняла с головы косынку, распахнула лёгкий жакет. Воздух весны кружил ей голову. Она то опять принималась напевать нехитрую песенку, то чему-то улыбалась. У неё легко, вольготно на душе, – чего ещё надо?.. Кажется, она согласилась бы остаться в поле навсегда, чтобы дышать вот этим запахом прошлогодних трав и влажной чёрной земли. Чу, запел жаворонок. Звонко, заливисто поёт! Слушая жаворонка, радуется земля. Родная, кормилица, тёплая, чёрная земля, – кажется, нет родней тебя!..

На вершине невысокого, пригретого солнцем холма Гульшагида расстелила жакет, села и, подперев щёки, устремила взгляд вдаль. В её глазах светилась такая радость, словно она переживала счастливейшие минуты жизни. И вдруг ей почудилось – в голубоватом колыхающемся мареве, где-то вдали, она видит Мансура. Он, единственный, незабываемый! Можно ли не вспоминать о нём!.. В длинные, тёмные и одинокие зимние ночи были минуты, когда она проклинала его. А сейчас все обиды забыты, будто и не было их, и сердце, полное любви, рвётся только к нему…

– Милый, я жду тебя, жду! – произнесла Гульшагида вслух и удивилась своему голосу, прозвучавшему так искренне и призывно, словно она и в самом деле увидела Мансура и он должен услышать, откликнуться.

Долго сидела она на вершине холма, томясь сладким сном наяву, поглаживая ладонью тёплую землю. Наконец поднялась, тихим шагом спустилась вниз, но пошла не по дороге, а луговиной. Мостки, положенные через речушку, унесло талой водой. Теперь речушка обмелела – сквозь прозрачную воду виднеется дно, усеянное мелкой галькой. На Гульшагиде были резиновые сапожки с достаточно высокими голенищами, и она благополучно перешла вброд. Снова поднялась на пригорок. Отсюда хорошо видно: на горизонте собирается туча, – наверное, пройдёт первый весенний дождь.

Дождь так и не собрался в этот день. Тёплый ливень грянул лишь неделю спустя. После недолгого вёдра опять полило. Затем установилась настоящая весенняя погода. Земля покрылась буйной зеленью, цветами. Яблоневые, вишнёвые сады будто окунулись в молочную пену. Только бы не случились заморозки да не выпал град, – и в поле, и в садах урожай будет богатый.

Но в самом конце мая небосвод завалили страшные чёрные тучи. Мягкий юго-западный ветерок пересилили свирепые порывы с севера. Воздух захолодал. Акъяровские колхозники с тревогой глядели на небо. По радио тоже передавались неутешительные сообщения: надвигался циклон. К счастью, ошиблись синоптики. Где-то по дороге циклон растерял свою губительную силу. Над Акъяром снова засинело чистое небо. Природа успокоилась, и над зелёными полями, над пойменными лугами, поросшими мелким кустарником, над лесами, садами и сёлами установилась благодатная тишина.

Народ трудился в поле. В Акъяре и днём было тихо. Ничто не нарушало покой вокруг больницы, стоявшей на отшибе села. В этой тишине необычайно громким показалось кукарекание красного петуха, взлетевшего на больничный забор. Едва затих петушиный крик, как у больничных ворот остановился и коротко прогудел легковой автомобиль. Никто не успел заметить, с какой стороны подъехала машина.

Правда, Гульшагида услышала негромкий гудок, но не придала этому значения: ныне в деревне машин больше, чем лошадей. И вдруг тревожно подумала: «Уж не Гайсу ли опять принесла нелёгкая?» Этот колоброд, невзирая на строгий запрет Гульшагиды, нет-нет да заявится в Акъяр – то на какой-нибудь попутной машине, то на собственном велосипеде – и опять начинает приставать: «Давай сойдёмся, я буду во всём слушаться тебя!»

Впрочем, не до Гайсы ей. Хотя больных теперь мало, у немногочисленного персонала больницы дел по горло: во второй половине дня все заняты на стройке. После настойчивых хлопот Гульшагида всё же добилась своего, Акъяру разрешили строить новую больницу – «с привлечением общественности», – так было записано в решении райисполкома. Если бы не помощь местных комсомольцев и рабочих совхоза, стройка могла затянуться до морковкина заговенья.

В больнице в этот час не было никого, кроме дежурившей Бибисары. В случае надобности она могла мигом позвать со стройки сестру или врача. Бибисара вышла к воротам, чтобы встретить приезжего. Это был горожанин, солидный, хорошо одетый человек.

– Благополучно ли прибыли, не знаю, как вас называть-то? – обратилась Бибисара.

– Зовут меня профессор Янгура, – с достоинством ответил гость.

– И-и, профессор! Вот кого довелось увидеть! К нам ещё не приезжали такие большие люди.

– А кто приезжал? – воспользовавшись случаем, как бы шутливо спросил Фазылджан у простоватой женщины.

– Всякие бывали. И председатели, и секретари, и разные уполномоченные. Вот недавно был карицпадент, статью