Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Вот теперь вижу! Ой, какие красавцы! Какие красавцы! – не переставала восклицать она.

Потом они бродили по саду, пока не стемнело. Вечер выдался тихий, тёплый. Птицы успокоились, засыпали в своих клетках. Лишь сова, дремавшая целый день, засверкала в темноте своими жёлтыми глазищами. Потемнела зелёная листва на деревьях. Только там, где горели электрические огни, листья отливали тёмно-зелёным глянцем. Никто уже не смотрел ни на зверей, ни на птиц. Люди прогуливались по аллеям, разговаривали о своих делах и заботах или веселились, кто как мог. Но Диляфруз всё ещё жила впечатлениями дня. Оказалось, она очень любит яркие краски природы – причудливо окрашенные цветы, пёстрое оперение птиц… Она мечтала вслух о том, что хотела бы побывать в дальних южных странах, где обитают сказочно красивые птицы и качаются на высоких стеблях огромные цветы.

Около этой наивной, чистой, восторженной девушки Мансур словно забыл все свои тревоги и муки. Он оживился, охотно говорил, даже шутил. Ему хотелось как-то облегчить горе девушки, потерявшей родную сестру, единственного близкого человека.

Когда они вышли из парка на городскую улицу, Диляфруз уже не смеялась и не восторгалась, – вдруг сникла, замолчала. Мансуру невольно передалось её настроение.

Когда они поравнялись с домом, в котором жил зять Диляфруз, оба, словно по молчаливому уговору, остановились. Из открытых, освещённых окон лились на улицу весёлые песни, музыка. Мансур непонимающе взглянул на Диляфруз.

– У джизни сегодня свадьба, он женится, – с чувством неловкости объяснила Диляфруз.

– Свадьба! Как же это так? Не прошло и трёх месяцев, как этот человек потерял жену. Ведь говорили, что он чуть не лишился ума от горя: всё грозился зарезать доктора или покончить с собой… И вот – женится?

– Некоторые мужчины довольно скоро забывают потерю любимой женщины, хотя в первые дни страдают очень сильно, – с горечью сказала Диляфруз. – Наверно, так случилось и с моим джизни. Я даже подозреваю, что он больше притворялся. Ведь до сих пор даже надгробного камня не положил на могилу сестры. И знаете, как он оправдывает себя? «Перед богом, говорит, все покойники равны, что с надгробным камнем, что без камня. Да и самому покойнику уже ничего не надо. Если бы не грех да не людская молва, я бы через сорок дней женился». Он, видите ли, одолжение великое сделал, что не женился раньше… Мне детей очень жалко, Мансур-абы. Им, бедняжкам, теперь уже не видать хорошей жизни. Не зря говорят в народе: «И самая добрая мачеха каркает, как сердитая ворона». Была бы возможность, я сама бы вырастила и воспитала этих детишек…

Мансур вздрогнул – смутная, неожиданная мысль словно электрическим током пронзила его.

– Дальше не провожайте меня, – попросила Диляфруз, протягивая ему руку. – Спасибо вам, что помогли мне на время рассеять тяжёлое настроение… Я просто не знала, куда девать себя из-за этой свадьбы. Спасибо и за нарядных павлинов, – чуть улыбнулась Диляфруз.

– Вы уже уходите? – растерянно проговорил Мансур. Кажется, он хотел бы сказать девушке что-то очень важное, но и сам ещё не знал хорошенько, что именно.

– Извините, я не могу больше, – ответила она. – Мы и так долго гуляли. Хозяева будут недовольны, что я опять поздно вернулась.

– Диляфруз!.. Подождите, Диляфруз!

– Нет, Мансур-абы, до свидания! Ещё раз спасибо! – И Диляфруз быстро побежала.

И вот Мансур возвращается домой, одиноко идёт по улицам, погружённым в призрачную темноту летней ночи. Он и сам не может разобраться толком, что творится в его душе. Одно знает: не напрасно провёл сегодняшний вечер. Он не стал допытываться у Диляфруз, кто такой С., упомянутый в роковой записке, хотя именно для этого и искал встречи с Диляфруз. Но теперь его уже не интересует этот С. Кажется, он нашёл сегодня что-то более важное.

Теперь он шёл по набережной озера Кабан. Вода в озере казалась чёрной. В ней золотыми столбами отражались фонарные огни набережной, придавая всему таинственный вид. С грохотом проносились поздние, почти пустые, трамваи. Со своего гранитного пьедестала задумчиво смотрел на затихающий город поэт Тукай.

14

Фатихаттай принесла с базара неприятную новость – говорят, кто-то сильно избил профессора Янгуру. Лежит, бедняжка, в постели, всё лицо опухло.

Мадина-ханум сейчас же позвонила в больницу Абузару Гиреевичу, посоветовала навестить пострадавшего. Профессор не очень-то поверил базарному слуху, просил жену успокоиться: «Вечером придёт с работы Мансур, всё узнаем».

Но раньше, чем вернулся Мансур, к Тагировым прибежала перепуганная Ильхамия. По её словам, Фазылджан Джангирович отлучался в недолгую командировку, вернулся с таким распухшим лицом – сказать невозможно – она развела руками, желая показать что-то очень толстое.

Наконец пришёл с работы Мансур. Ильхамия метнулась к нему в комнату, выпалила:

– Джизни чуть не убили!

Мансур равнодушно покачал головой.

– Не веришь? – поразилась Ильхамия, широко раскрыв глаза. – Да ты знаешь, куда он ездил?

– Не знаю. Мне никто об этом не докладывал.

– Так вот знай! Тебе-то я скажу всю правду!.. Он ездил в Акъяр, к Гульшагиде! Сделал ей предложение! Там кто-то избил его!.. – выкрикивала Ильхамия.

Ни один мускул не дрогнул в лице Мансура. Спокойно, чуть насмешливо он ответил:

– Ну что ж, надеюсь, Фазылджан Джангирович пригласит меня на свадьбу.

Ильхамия совсем растерялась. Ничего невозможно понять. Ведь Янгура пришёл в ярость, когда она сообщила ему, что Гульшагида переписывается с Мансуром. Теперь Ильхамия ожидала, что в свою очередь Мансур будет потрясён её сообщением о сватовстве джизни. Ведь она так трагически рассказала об этой новости.

– Успокойтесь, – всё в том же ироническом тоне продолжал Мансур, – и разрешите мне на минуту оставить вас, я ещё не успел умыться после работы.

Его «минута» тянулась долго, – умывшись, он ушёл переодеться и только после этого, всё такой же непонятно равнодушный, вернулся в зал. Ильхамия уже сидела на диване рядом с Мадиной-ханум, что-то трещала ей.

– Юматша обо всём рассказал мне, – успокаивал Мансур встревоженную Мадину-ханум. – Они вдвоём с Самуилом Абрамовичем навестили Фазылджана Джангировича. Ничего опасного нет. Его довольно сильно покусали пчёлы… Ну, и, конечно, разыгрались нервы, – с лёгкой улыбкой добавил он.

– Ты напрасно улыбаешься! – возмутилась Ильхамия. – Не знаю, как там было с пчёлами, но джизни сам говорил мне, что сделал предложение Гульшагиде. Тебя это не трогает? Тебе безразлично? – нервно допрашивала она, смотря то на Мансура, то на Мадину-ханум, несколько растерянную от её натиска.

Мансур поднялся с места.

– Вы что ж, пришли сообщить мне о сватовстве специально для того, чтобы порадовать?

– Не смей так разговаривать со мной! – со слезами на глазах вскричала