Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

металлическая опора высоковольтной электропередачи с белыми изоляторами и серебристыми переплетениями. Потом огни фар так же мгновенно осветили ещё незастеклённые оконные проёмы достраивающейся больницы. И опять сомкнулись сумерки.

Гульшагида сидела не шевелясь, словно боялась спугнуть наступившую тишину. О чём она думала? О своих больных, около которых хлопотала весь день? О судьбах родного села Акъяр?.. Ничем особенно не знаменито это село. Не видно здесь ни больших строек, коренным образом меняющих привычные картины окрестностей, не затронули Акъяр и прославившие Татарию нефтяные разработки. Здесь с незапамятных времён занимаются сельским хозяйством – сеют рожь, пшеницу, горох, просо, гречиху, выращивают скот. И всё же перемен много. Уже давно в колхозе открыт клуб; всюду над крышами торчат радиоантенны; в избах появились первые телевизоры.

Раньше Акъяр считался отдалённым уголком Татарии – нет вблизи ни железной дороги, ни судоходной реки. Но с открытием воздушных трасс село сразу как бы приблизилось к центрам страны. Нет, Гульшагида довольна Акъяром, не сетует на его оторванность от большой жизни. Родной Акъяр совсем не похож на прежнюю деревню, заброшенную проклятым лешим в самую глухомань.

Вот Гульшагида улыбнулась. Должно быть, каким-то своим мыслям. Так оно и есть. Она подумала о том, что учёные грядущих поколений с высоты двадцать первого, двадцать второго столетий, возможно, назовут шестидесятые годы нашей эпохи началом звёздной эры в истории человечества, а современников Гульшагиды – творцами этой эры. И учёные будут правы. 12 апреля 1961 года впервые в истории человечества советский космонавт сделал рывок к звёздам. Вслед за ним устремился второй. Начали приоткрываться считавшиеся навечно закрытыми для людей воздушные трассы, ведущие к Луне, Марсу, Венере и другим звёздам с названиями и без названий, что на протяжении многих тысяч лет притягивали необузданные человеческие мечты… И вот ещё один самый обыкновенный человек звёздной эры смотрит на вселенную – не из иллюминатора космического корабля, а всего лишь из открытого окна колхозной избы…

Что же приметного произошло в жизни этого человека за последнее время?.. Не так давно в Акъяре состоялось общее партийное собрание. Вместе с другими коммунистами Гульшагиду избрали делегатом на районную партийную конференцию. Когда на бюро обсуждали её кандидатуру, Гульшагида пыталась отвести себя, ссылаясь на большую занятость основной своей работой и строительством новой больницы. Её не послушали, решили оставить кандидатуру. И после этого жизнь Гульшагиды понеслась, как челн, подхваченный быстрым течением реки.

В районе её выбрали делегатом на областную партконференцию – и Гульшагида нежданно-негаданно очутилась в Казани. Еще пролетая над городом, она искала глазами Федосеевскую дамбу. И опять, как в тот памятный день, когда она смотрела на город из окна общежития, её охватила гнетущая тоска, немного было утихшая в Акъяре. И в который раз уже убедилась Гульшагида, что не в силах забыть Мансура. Сколько бы она ни разуверяла себя, жизнь без Мансура – сплошная цепь мучений.

Ещё в самолёте она решила: «В первый же вечер навещу Тагировых». Но делегаты-земляки надумали пойти в Татарский академический театр. Настойчиво звали и Гульшагиду. Ей и самой хотелось посмотреть интересный спектакль – ведь она так давно не была в хорошем театре. И Гульшагида пошла с делегатами. Посещение Тагировых отпало. Может быть, она и не отказалась бы от своего первого намерения. Но… женская гордость. Гульшагида втайне надеялась – вдруг Мансур, узнав о её приезде, в первый же вечер сам разыщет её… Надежда не сбылась. В гостинице, где остановились делегаты, никто не справлялся о Гульшагиде.

Вернувшись из театра, она почти всю ночь не спала. Всё думала о Мансуре. Что только не приходило ей в голову. Но мечты оставались мечтами. Вернее всего, Мансур даже не знал, что Гульшагида в Казани.

На другой день в девять утра делегаты были уже в зале заседания партконференции, открывшейся в оперном театре имени Мусы Джалиля. Едва успели занять места, как к Гульшагиде подошёл Хайдар Зиннуров. В последний раз Гульшагида видела его весной, когда он приезжал в Акъяр в командировку от газеты. Очерк об акъярской больнице был напечатан, и в нём врачу Гульшагиде Сафиной было посвящено несколько тёплых строк. Гульшагида тогда же поблагодарила Зиннурова в письме за добрые слова о ней. Очерк произвёл большое впечатление в Акъяре. Газету передавали из дома в дом, можно сказать, её прочли все, от мала до велика. Гульшагида выросла в глазах односельчан. «Вы прямо-таки в героя превратили меня, – писала она Зиннурову. – Акъярцы смотрят теперь на меня чуть ли не как на космонавта. Вряд ли я заслужила такую честь». И сейчас, в зале конференции, Гульшагида ещё раз высказала признательность Зиннурову. Потом расспросила о здоровье, перезнакомила с делегатами своего района. «Садитесь с нами, может, и о нас напишете», – шутили делегаты, освобождая место рядом с Гульшагидой. А с другого конца зала, раскрыв объятия, к ним уже шёл Николай Максимович Любимов. С присущей только актёрам смелостью он обнял Гульшагиду, поцеловал в щёку, возгласив чуть ли не на весь зал:

– Чтоб не сглазить, – ты ещё больше похорошела, цветок мой![37] Уж не вышла ли замуж?

Гульшагида покраснела и только отмахнулась, не найдя что ответить.

– Слепые, что ли, живут вокруг тебя! – продолжал своё актёр. – Джигиты, где ваши глаза?! Твои? Твои? – спрашивал он земляков Гульшагиды, выбирая тех, кто моложе, и поочерёдно тыча пальцем им в грудь. А тем того и надо, смеются, поддакивают. – Эх вы, недотёпы! Даже моё израненное инфарктом сердце не может оставаться спокойным перед такой красавицей! А вы словно не видите ничего!..

Гульшагиду и в жар, и в краску бросало, она даже принялась платком обмахиваться, а неугомонный Николай Максимович так и сыплет.

– Значит, она летала на вертолёте к больному – и ты, Хайдар, написал об этом? Молодец! Ты что же, вместе с ней летал?.. Смотри, брат, – артист постучал пальцем в левую половину своей груди, – береги мотор! Гульшагиде что, она может завтра сесть в космический корабль и взлететь к звёздам, ей это ничего не стоит, а у тебя сердце не выдержит…

Хорошо, что у Николая Максимовича знакомых чуть ли не половина зала. В следующую минуту он, распахнув объятия, уже стремился к женщине с Золотой Звездой и Орденом Ленина на груди.

– Свет очей моих, и ты здесь! – воскликнул Любимов, целуя женщину в щёку.

Он ходил по залу так же свободно, как по сцене, и говорил, говорил без умолку.

Но вот шум стал постепенно стихать. На сцене, за столом президиума, размещались члены бюро обкома. Гульшагида знала в лицо только председателя Совета министров да секретаря обкома,