Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Непрерывные потоки людей стекались к Кремлю. Было впечатление, что происходит праздничная демонстрация. День стоял чуть прохладный, но солнечный. Мимо Царь-пушки и Царь-колокола участники съезда проходят в новый Дворец съездов. При свете утреннего солнца это величественное здание кажется голубоватым, лёгким и прозрачным, как хрусталь.

Большие стеклянные двери не закрываются ни на минуту. И Гульшагида, и её товарищи прошли внутрь. Вестибюль. Вот он, зал съездов. Делегаты стояли группами, любуясь великолепием помещения. Всюду мрамор и стекло. На потолке ни одной люстры, но в зале так светло, будто здесь сконцентрирован свет солнца.

Зрительный зал вмещает шесть тысяч человек. Казалось бы, помещение должно выглядеть огромным. Но строго выдержанные пропорции скрадывают масштабы. В центре зала партер, с двух сторон двумя крылами вздымаются амфитеатры. А над ними – двухъярусный балкон.

До открытия съезда остались считанные минуты. Места делегатов Татарстана находились как раз посередине правого крыла амфитеатра. Занавес ещё не поднят. На нём – на фоне развевающегося знамени – портрет Ленина.

Из боковых дверей начали входить представители зарубежных братских компартий. Делегаты встречают их громкими рукоплесканиями. Вверху один за другим зажигались невидимые глазу плафоны. Всё ярче горит алое знамя на занавесе. Знамя будто колышется над головами тысяч делегатов.

Вот показались руководители партии и правительства. Делегаты дружно поднялись с мест. Долго не смолкали овации, напоминающие гул морского прибоя. Это была незабываемая, торжественная минута.

Двадцать второй съезд партии начал свою работу.

* * *

В детстве Гульшагида любила после дождя смотреть, как земля, согретая солнцем, жадно впитывает влагу. Вот в ложбинке собралась поблёскивающая на солнце лужица. Проходит несколько минут – и на дне ложбинки остаются лишь мерцающие капли. Они похожи на крошечные звёздочки. Детская фантазия рисовала Гульшагиде своеобразную картину. Капли влаги просачиваются сквозь всю толщу земли и уже «с другой стороны» поднимаются в небо, вспыхивают там звёздами, потом светят в тёмную ночь. Гульшагиде казалось, будто она узнаёт «свои» капли. Она указывала пальцем и говорила: «Вот эти звёзды получились из капель, упавших в нашем дворе».

Нечто похожее переживала Гульшагида и сейчас, в зале съезда. С каждой минутой, с каждым часом душа её впитывала новые впечатления, – скоро они зажгутся яркими звёздами… Она видела своими глазами известных всему миру руководителей коммунистического движения многих и многих стран. Раньше она знала этих людей только по книгам, газетам, по сообщениям радио. Сегодня они предстали перед ней воочию. Она слушает их пламенные речи. Их вера в победу коммунизма понятна ей, горячо волнует её. Когда они вернутся к себе на родину, с пламенной страстью и энергией будут защищать идеалы коммунизма от нападок врагов.

Правильно говорят в народе: «Близ хорошего и сам хорошеешь». Так было и с Гульшагидой. Она чувствовала, как в душе у неё поднимаются смелость и отвага. Глаза её будто становятся зорче, сердце горячее, ум проницательней. Весь мир, близкие ей люди – всё стало восприниматься благороднее, осмысленнее.

Проект новой Программы партии Гульшагида прочитала несколько раз ещё в Акъяре. Ей казалось всё очень ясным и понятным. А теперь она улыбалась над своей вчерашней наивностью: её прежнее восприятие было поверхностным, узким, как узка бывает детская рубашка подросшему человеку. Она впервые начала сознавать подлинное величие, грандиозные цели, намеченные Программой партии коммунистов, и ей, Гульшагиде, вместе с другими предстояло на деле, в жизни, осуществлять эти планы.

3

Две недели Гульшагида жила будто в сказочном мире. И вот этот мир уже отдалился. Она – в родном Акъяре. Но перед глазами у неё всё ещё дворец из стекла и мрамора, тысячи делегатов в зале, на балконах, в фойе; она ещё видит президиум на сцене, ещё звучат пламенные речи, аплодисменты, звуки «Интернационала», громовые возгласы делегатов: «Ура!», «Да здравствует ленинизм и коммунизм!», «Да здравствует мир и дружба народов!»

Всё это в памяти, в воображении. А реально Гульшагида в глубоких ботах идёт по улице Акъяра. В белёсо-сером, неприветливом ноябрьском небе скупо мерцает плохо греющее осеннее солнце. Деревья обнажены, почернели, как уголь. На дорогах грузовые машины и тракторы, то и дело снующие по хозяйственным надобностям, разворотили такие глубокие и широкие колеи, что невозможно перешагнуть. В колеях блестит холодная, стального цвета дождевая вода; то с одной, то с другой стороны налетает пронизывающий ветер, рябит воду в лужах. Трава пожелтела, увяла.

И всё же Акъяр после разлуки показался Гульшагиде роднее и краше, чем раньше. Вон, обойдя стороной село, шагают в гору, уходят всё дальше и дальше ажурные стальные опоры высоковольтной электропередачи; вон на взгорье стоит новая больница, а по обеим сторонам улицы выстроились молодые клёны и тополя, – всем селом их сажали в октябре, в честь съезда партии. Вон на крыше клуба телевизионная антенна… Вчера в этом клубе состоялась встреча с населением делегатки съезда партии Гульшагиды Сафиной. Народ не вмещался в зале, валом валил и стар и млад.

– Расскажи, Гульшагида, что видела, что слышала, – обо всём подробно расскажи. Телевизоров у нас ещё мало. По радио мы слышали сообщения о съезде и в газетах читали. Да ведь интересней послушать живой рассказ.

Гульшагиде приходилось и раньше выступать с различными докладами и беседами перед местными жителями. Во время этих выступлений между докладчиком и слушателями обычно оставалось какое-то пространство. Оно то сужалось, то расширялось. Так или иначе слушатели как бы оставались на одном берегу, оратор – на другом. Не каждый раз протягивалась нить от сердца к сердцу. Гульшагиде в таких случаях было обидно: казалось бы, она свой, близкий человек в Акъяре, а вот поди ж ты, окончательного, безраздельного слияния со слушателями всё же не было.

Что поделаешь, – она объясняла это и недостаточной своей авторитетностью и нехваткой ораторского навыка. Оказывается, не только в этом была причина… Народ больше всего любит, когда с ним искренне, от всего сердца, говорят, советуются не только о местных нуждах, но и о вопросах государственных. Выдвинутые Программой партии и съездом грандиозные, жизненно важные задачи воодушевили народ, раскрыли в нём новые душевные силы, желание работать изо всех сил. И Гульшагида как бы слилась со своими слушателями. Теперь её ничто не разделяло с ними. Иногда от волнения она не сразу находила то или иное нужное слово. Но её понимали, ждали. И когда Гульшагида находила это слово, ей аплодировали. Светом и радостью переполняли её душу эти минуты.

Вот почему по-осеннему тусклый, холодный Акъяр казался ей оживлённым, весёлым.

Не доходя до больницы, Гульшагида остановилась. Вот с этого бугорка новенькое здание