Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

больницы видно от фундамента до крыши. Сколько сил вложила она в эту стройку! И какие только сравнения не напрашивались теперь у Гульшагиды. Если бы Акъяр можно было назвать перстнем, то здание больницы – драгоценный камень в этом перстне. Правда, часть медицинского оборудования ещё не прибыла, ещё не все мелочи доделаны, но главное всё же есть.

Время шло своим чередом. Гульшагиду чуть ли не каждый вечер приглашали на встречи, доклады, беседы. Где она только не побывала, – на животноводческих, птицеводческих и кролиководческих фермах, в РТС и школах-интернатах, на партийно-комсомольских собраниях, в райпромкомбинате и автотранспортной конторе, на собрании рабочих кирпичного завода, в вечерних школах, в пионерских дружинах, в клубах и библиотеках… Одним Акъяром дело не ограничивалось, приходилось разъезжать по всему району. И наконец она вынуждена была сказать в районе:

– Товарищи, я всё же врач, мне надо лечить больных.

Её поняли. Вызовов стало меньше. Районные руководители вспомнили и о других докладчиках и беседчиках.

Эта напряжённая общественная деятельность помогла Гульшагиде и в личной жизни. Смягчилась, как бы растворилась её душевная боль. Иногда, возвращаясь из какой-нибудь дальней деревни, укутанная тулупом, она сидела в кошёвке Аглетдина, смотрела на одинокую бледную луну. Ей становилось грустно при мысли, что и она одинока, как эта луна. Сердце опять сжималось от тоски. Но всё же ей не было так безотрадно, как раньше. Новые заботы и хлопоты обступили её со всех сторон, не давали раскисать.

И всё же мимолётная встреча с Мансуром в Казани, на вокзале, когда её провожали в Москву, на съезд, – эта встреча осталась для одинокого сердца единственным радостным проблеском. На обратном пути она, как и собиралась, пробыла в Казани целый день. Никуда ни отлучалась и вечером – всё ждала Мансура. Но он не пришёл.

Опять явился Фазылджан Янгура. С цветами пришёл. Она не знала, под каким предлогом поскорее выпроводить гостя. А он словно забыл о времени, о приличии. Всё говорил и говорил. Глаза у него, как в тот раз, лихорадочно горели.

Боже, как это тягостно, – сидеть и разговаривать с неприятным человеком в то время, когда думаешь о другом, ждёшь другого! Нет, она так и не дождалась Мансура. Вернулась в Акъяр.

…В один из декабрьских дней, до того морозных, что солнце было окружено оранжевым кольцом, а с неба сыпался мелкий сухой иней, Гульшагиду вызвали в райком. Входя в кабинет первого секретаря Гарифуллы-абы, она подумала: «Опять пошлют куда-нибудь с докладом».

Но секретарь райкома и речи не заводил о каком-либо выступлении. Он выглядел расстроенным. И был не так словоохотлив с ней, как раньше. Вообще-то Гарифулла был жизнерадостным человеком. А сегодня он был явно не в духе. «Самому, что ли, не здоровится или с женой опять плохо?» – раздумывала Гульшагида, зная, что жена Гарифуллы частенько прихварывает. Она начала было осведомляться о здоровье, но секретарь, перекладывая с места на место бумаги на столе, прервал её:

– У меня всё благополучно, не могу пожаловаться. А как у тебя дела?

– У меня?! – удивилась вопросу Гульшагида. – Вроде тоже неплохи, Гарифулла-абы. Вы же знаете, – постепенно раздобываем для больницы всё необходимое, тяжёлых заболеваний, слава богу, нет…

– Знаю, знаю… Надеюсь, и впредь всё хорошо будет. Я не о том…

– Скажите прямо, Гарифулла-абы, в чём же дело? Провинилась я чем-нибудь?

– Да уж придётся сказать, – вздохнул Гарифулла. – Тебя в Казань забирают от нас, вот что. Есть приказ… Уже три раза звонили из министерства, напоминали. Сперва я думал – обойдётся как-нибудь, потому и не говорил тебе. Да вот не обошлось…

Гульшагида без дальнейших объяснений всё поняла.

– Это старый разговор, Гарифулла-абы. Я никуда не уеду из Акъяра. Не оставлю своих земляков. Да мне и самой не так уж хорошо было бы в Казани.

Всё это Гульшагида высказала твёрдо, ничуть не колеблясь. Она ведь раньше обдумала и решила: в Казань не вернётся.

– Могу хоть сейчас позвонить министру и заявить о своём отказе.

Но Гарифулла-абы положил руку на телефонную трубку.

– Не нужно этого, дорогая Гульшагида. Я верю в твою искренность. Но звонить бесполезно. В министерстве настаивают. Говорят, что тебе надо учиться дальше. Это подтверждают и казанские медики. Должно быть, они правы. Мешать твоему дальнейшему росту было бы неразумно с нашей стороны, да и непозволительно жить только сегодняшним днём, не думать о твоём будущем. Учись, учись, коль есть способности.

По его настойчивому тону можно было понять, что вопрос уже решён. По-видимому, переговоры велись уже не первый день, – Гарифулла не так-то легко поступался собственным мнением.

Гульшагида пыталась высказать ещё какие-то свои доводы. Но секретарь уже нетерпеливо пощёлкивал пальцами по стеклу на столе.

– Понятно, Гульшагида дорогая, понятно… На этом и закончим. Вопрос-то ведь решён. Я уже говорил с главврачом райбольницы. Дела свои временно передашь Нафисе. А там посмотрим… – И Гарифулла-абы протянул ей руку на прощанье.

В каком-то странном состоянии – без мыслей и чувств – она несколько минут просидела на крыльце райкома. Как же это так – неужели не могут понять, как тяжело ей расставаться с Акъяром и не менее тяжело возвращаться в Казань? Что там ожидает её?.. Она даже всплакнула. В трудных случаях женщине становится легче, если выплачется. Немного успокоясь, Гульшагида направилась в райздрав. Там повторили то же самое, что уже говорил секретарь райкома. Только к вечеру она вернулась в свой Акъяр.

Прощание было нелёгким. Хотя Гульшагида и твердила своим друзьям и сослуживцам, что добьётся в Казани разрешения вернуться в Акъяр, но сердцем уже чувствовала, что уезжает навсегда. Какой-то круг её жизни завершился, как завершаются прожитые сутки. Начинается новый день. Вчерашнее не вернёшь. Трудно сказать, что сулят ей эти коренные перемены в жизни. Но что бы ни случилось в будущем, она не забудет Акъяр. У каждого человека до конца жизни остаётся в памяти свой родной уголок.

4

И вот она в Казани.

Была на приёме у министра здравоохранения. Её направили работать в знакомую больницу, где проходила практику, когда училась на курсах.

Ещё не совсем опомнившись от хлопот с переездом, не переставая грустить по Акъяру, она принимала больных от врача Магиры-ханум. Прежний заведующий отделением получил новое назначение, на его должность перевели Магиру-ханум. Гульшагида вступила в должность лечащего врача.

В палатах уже нет никого из прежних больных. А Гульшагиде чудится, что они всё ещё здесь. Вот на этой койке лежала Галина Петровна, на этой – Асия. А здесь – особо памятный «Сахалин». Кажется, открой дверь – и послышится шутливый