Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

А во время перерыва, в фойе, Гульшагида, разговаривая с земляками, вдруг услышала за спиной у себя голос:

– Как только Сафина построила новую больницу, загордилась, знать никого не хочет!

Обернувшись, она увидела рядом с собой первого секретаря обкома и председателя Совета министров.

– Ну как, справили новоселье в больнице? Хорошо получилось? – спрашивал секретарь, протягивая руку Гульшагиде.

– Скоро можно будет справлять. Осталась внутренняя отделка.

– Ждите, приедем посмотреть. Говорят, вы там отстроили целый больничный городок.

– До городка далеко. А на новоселье – добро пожаловать! – улыбнулась Гульшагида. – Очень кстати будет. У нас деньжонок не хватает на оборудование. Если уж в большом помогли, думаю, за малым не постоите.

– Видели, как она ловко подъезжает! Сперва отчитайтесь за полученное, а дальше дело покажет.

На вечернем заседании начались прения. В числе первых выступила землячка Гульшагиды – звеньевая свекловодов. А после неё – молодой человек, по специальности монтажник-высотник. Вчера его показывали по телевизору за работой. Подпоясанный широким ремнём с цепью, он висел где-то на головокружительной высоте – среди облаков. Ветер трепал чёрные волосы парня и, кажется, готов был унести его в поднебесье. А сегодня монтажник был как все, одет в новый, ладно сшитый костюм, при галстуке. Потом вышел на трибуну высокий худощавый мужчина средних лет. На вид – человек самый обыкновенный. Но на своём станке он вырабатывает продукции в семь раз больше, чем другие…

Гульшагида слушала и невольно думала: а что сказала бы она, если бы вышла на трибуну? Ведь она не передвигала через горы и овраги огромные железные конструкции, высотой в сорок метров и весом во многие десятки тонн, не карабкалась по железным каркасам, не рисковала жизнью, как этот монтажник-высотник. Её труд нельзя выразить в литрах, в метрах, в тоннах, как это могут сделать доярки, хлеборобы, ткачихи. Она оберегает здоровье людей. Правда, человек может творить великие дела лишь при хорошем здоровье. Но кто думает об этом в ту пору, когда пышет здоровьем?

Вот слово предоставили Николаю Максимовичу Любимову. Гульшагида подумала, что он и здесь не удержится, чтобы не рассказать о чём-нибудь смешном. Нет, когда нужно, Николай Максимович умеет быть и серьёзным. Всё же артист остался артистом. Он не поднялся, как другие ораторы, на трибуну. Он подошёл к самой рампе и остановился, скрестив руки на груди, чуть наклонив голову набок. Помолчал, словно в раздумье, затем выпрямился, простёр руку перед собой.

– Вы, товарищи делегаты, не нуждаетесь в проповедях. Вы собрались здесь не для того, чтобы слушать пышные слова. Вы прежде всего люди дела. Здесь выступали нефтяники, комбайнёры, текстильщики – рассказывали о своих славных делах. Я – работник искусства, артист. Мой труд не выразишь в цифрах. Возможно, поэтому некоторые недальновидные начальники отмахиваются от театра. Это, дескать, несерьёзно, всего лишь игра. Нет, друзья мои, подлинное искусство обладает такой силой, что может перевернуть душу человека. Оно, как в волшебном зеркале, может показать человеку самого себя. Театр вдохновляет людей на великие дела, на подвиги. В настоящем искусстве всегда виден человек – строитель и борец за новую жизнь. Это уже не шутка, не игра! Короче говоря, друзья мои, наш театр служит коммунизму.

Возможно, кто-то из вас подумает: «Эту Америку открыл старик!» Да, – но этот старик всю свою жизнь посвятил театру. И вот сейчас от всего сердца он хочет сказать вам: мало знать простую, но глубокую истину о силе искусства, надо оправдать её на деле. Запомните, – не воспитав в людях чувство прекрасного, невозможно построить коммунизм. Коммунизм – это прежде всего прекрасное в человеке! Любите, оберегайте, но и будьте требовательны к нашему искусству!

Делегаты дружно аплодировали Любимову.

Вскоре начали выдвигать кандидатов в делегаты на Двадцать второй съезд Коммунистической партии Советского Союза. И вдруг Гульшагида с изумлением услышала, что названа её фамилия. Сначала она не поверила своим ушам: должно быть, ослышалась или же назвали другую Сафину? За что ей, скромному работнику, такая честь? Она любит своё дело – только и всего… Но земляки – взглядами, кивками – уже поздравляли её. Они не удивляются тому, что имя сельского врача поставлено рядом с именами, прославленными на всю страну. Значит, любовь и преданность делу партия ценит так же высоко, как и подвиг… В перерыве Гульшагиду горячо поздравил и секретарь райкома Гарифулла-абы, пожал ей руку. Подоспел и Николай Максимович, выражая шумный восторг. Гульшагида уже не знала, куда повернуться, кому отвечать.

В заключение был концерт. Он начался звучным маршем Сайдашева. Слушая музыку, Гульшагида думала про себя: «После концерта не пойду в гостиницу. Одна поброжу по городу. Слишком много волнений, новых мыслей и чувств. Надо прийти в себя, успокоиться». Но намерение это не удалось осуществить: едва кончился концерт, опять откуда-то взялся Николай Максимович и, не желая слушать отговорок Гульшагиды, повёл её к себе в гости.

Любимов жил неподалёку от оперного театра. В прихожей их встретили, приплясывая, две маленькие собачонки. Хозяин, ещё не сняв пальто, опустился на корточки перед своими любимицами, принялся гладить, называя ласковыми именами. Только после этого он познакомил несколько растерявшуюся Гульшагиду со своей женой.

Квартира у Любимовых – словно небольшой музей или антикварный магазин. На стенах – картины в добротных рамах, портреты знаменитых артистов и артисток, в шкафах – дорогая посуда, вазы, статуэтки. И кушанья подавали на каких-то особых тарелочках с замысловатыми золотыми каёмками; ложки, вилки, ножи – серебряные. Николай Максимович и дома остался верен своей шутливости. Гульшагида много смеялась над его рассказами и забавными выходками. И вдруг мелькнула мысль: «Что, если Мансур звонил ко мне в гостиницу? А может, приходил, спрашивал?..» Её уже не радовала нарядная квартира артиста, не веселили шутки гостеприимного хозяина.

Но Мансур и сегодня не приходил, не звонил. А она по-прежнему не хотела первая напомнить о себе. Гульшагида долго смотрела из окна на тёмную и пустынную улицу Баумана. Легла спать далеко за полночь.

…И увидела сон. Будто идёт по Федосеевской дамбе. Раннее утро. Навстречу ей бежит Мансур. Гульшагида догадывается: Мансур хочет сказать ей, что слышал, как она весной, в поле, пела грустную песню. Всё быстрее бежит Мансур. Всё меньше и меньше расстояние между ними. Уже осталось всего два-три шага. Гульшагида видит встревоженные глаза Мансура, его вздрагивающие губы… Но тут она проснулась.

Гульшагида уже несколько дней в Казани. За время конференции портреты многих делегатов печатались в газетах. Помещена была и фотография Гульшагиды, о ней упоминали и в радиопередачах. Неужели Мансур ничего не