Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

я уж не молод, скорбь то и дело ко мне подступала, ибо думал я, что либо Галахаду, либо Ланселоту суждено умереть. Слава небесам, вот они оба сидят среди нас, оба — целы и невредимы. Господин Галахад! Мне не сказать достойнее того, что ты сказал еще там, на ристалище. Тебя победил первейший рыцарь из бриттов, тот, кого ты обучил, и тебе не стыдиться сего, а гордиться есть все причины. Господин Ланселот! Не ущемляет славу твою, а лишь приумножает ее то, что ты сказал там же. Да, ты был достойным противником Галахаду, но в седле твоем восседало и счастье. Пусть же восславит сей кубок двух самых могучих воителей бриттов: Галахада и Ланселота. — Он жестом приостановил фанфаристов. — Они оба равно любезны мне!

Зазвенели фанфары, и дворяне и рыцари, те самые, что уже одолели позор свой, те, что избегли смерти, какую несла им рука Ланселота, подняли вдруг бешеный крик, славя — и притом не ведая даже, по какой причине, — этих двух мужей, столь разных и все же столь явственно вылепленных из одного теста, провозглашая здравицы за каждого по отдельности.

Пир начался. Внесены были два зажаренных теленка, у каждого внутри было по поросенку, в поросятах же кипели в жиру голуби; мясо нарезали огромными кусками, с них капал горячий жир, который подхватывали на тут же отломанные большие куски хлеба, и все — рыцари и прекрасные дамы их, молодые дворяне и барышни — с отменным аппетитом приступили к трапезе.

И тогда три певца выступили вперед и запели под звуки лютни о том, как прекрасна рыцарская жизнь и сколь достойно ее предназначение.

Любезен сердцу моему

под пасху свежий дух весны.

Он рушит тварей всех тюрьму —

и снова песни птиц слышны,

в душе рождая сладость.

И нежит сердце мне пейзаж:

равнины зелень, лагерь наш, —

и грудь мне полнит радость,

когда я вижу пред собой

порядок войска боевой.

И любо сердцу моему

увидеть бегство поселян,

во вражьем стане кутерьму,

удар шальной, как ураган,

отряда головного,

что расчищает войску путь

вкруг крепости кольцо сомкнуть;

и рыцари готовы

преодолеть — наперебой —

из свай ограду, ров с водой.

И любо сердцу моему,

когда храбрейший из мужей

вперед метнется, все поймут

его тотчас, под звон мечей

все в гущу схватки рвутся.

Хоть каждый знает, что легко

там может смерть его пронзить,

но все ж ряды не гнутся.

Ведь к славе есть один лишь ход:

удар принять и отразить.

Сраженье взглядом обниму:

оно все пуще, все сильней,

немало жизней канет в тьму

под ржанье брошенных коней.

Вассалов непокорных

и всю им преданную рать

мы с корнем будем вырывать,

как трав побеги сорных.

Чем сотню пленников угнать,

похвальней жизнь одну отнять.

Любви утехи, пир хмельной —

я все отдам за краткий миг,

когда мой конь летит стрелой

и рвется вверх победный крик.

Отходит враг разбитый.

«Пощады!» — слышно тут и там,

но вот упал и вождь их сам,

вокруг — тела убитых

пригвождены к земле копьем,

врагов безжалостно мы бьем!

В залог отдам хоть всю страну,

но ни на что — и тверд я в том —

не променяю я войну[15].

Галахад и Ланселот сидели рядом, и хотя не многие наблюдали за ними посреди этого грандиозного чревоугодия, но все же те, кто наблюдал, видели, что эти двое едят мало, но много беседуют. И говорит почти один Галахад, Ланселот же его слушает.

Довольно странное зрелище представляли собой эти два мужа, ведь всего несколькими часами ранее они обрушивались друг на друга неотвратимо, как две валящиеся сосны, и взаправду едва не погубили друг друга, а теперь!.. Теперь они сидели рядом, оба серьезные, но совсем не гневные, Ланселот иногда что-то спрашивал, Галахад говорил, говорил в ответ, а Гиневра все это видела! Ибо, кроме Артура, по-настоящему только она наблюдала за этими двумя рыцарями.

Ланселот, опершись подбородком на руку, что-то сказал Галахаду, тот же ответил весьма сердитой и быстрою речью — боже правый, Галахад и быстрые речи! — потом они выпили, но друг с другом не чокнулись.

Галахад, поистине с отчаянием на лице, объяснял что-то, но вдруг у Ланселота покраснел лоб, он закричал на Галахада — слов его нельзя было разобрать из-за музыки, — и Галахад умолк, откинулся на спинку стула. Потом взялся за чашу, а левой рукой сделал знак главе музыкантов. Проиграли «внимание!». Встал рыцарь Галахад Безупречный, бросил взгляд на Ланселота.

— Вот этому подле меня сидящему рыцарю, тому, кто победил нас всех, — обвел он взором пирующих, — я сказал сейчас, что, если он от нас уйдет, путь его будет тяжек. Я пью эту чашу за Непобедимого Ланселота!

До небес взвились тут приветственные клики и ликующие звуки фанфар. И лишь рассевшись вновь, увидели пирующие, что рыцарь Ланселот с кубком в руке продолжает стоять.

По обычаю вновь посвященный рыцарь провозглашал здравицу в честь рыцаря, его посвятившего, или в честь сеньора, доброго друга, дамы сердца и мало ли в чью еще честь. Но случилось не так.

Выждал Ланселот, пока затих и последний шепот, и тогда — чуть приподнявши кубок свой, не заносчиво и не радостно, а, скорей, даже скорбно, всех, одного за одним, оглядев и, может быть, себя к ним примеря, произнес:

— Эту чашу — за Мерлина!

Лицо Артура побагровело, Галахад опустил голову и молчал. Никто не промолвил ни слова. Ланселот осушил свой кубок и взглянул на фанфарщиков. Те покосились на короля — музыканты были стреляные воробьи, — однако на сей раз не получили от Артура никаких указаний.

— Вы что, оглохли? — взревел Ланселот и гневно толкнул от себя тяжелый стол. — Я пил за Мерлина!

Только тогда, хоть и не слишком стройно, протрубили, изображая радость, фанфары.

Я прошу лишь малую кроху внимания и тотчас вновь передам слово самим событиям. Приметил я на собственном опыте — хоть оно, наверное, неправильно, да так бывает! — что если заговорит о чем-нибудь человек, который всерьез думает то, что говорит, то сперва воцаряется тишина, потом же разворачивается борьба — все только и метят, как бы его обротать. И