Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

меня обучал! — что владею мечом этим не хуже, чем он, да, может, немного и лучше. Почему же проклятый палаш? Хочет убить меня? Какая у него может к тому быть причина? Или же… — покрываясь гусиного кожей, вскинулся он, сел на ложе своем, застеленном медвежьей шкурой, — или он хочет умереть? От моей руки умереть? Или он… и он лишь презренный аристократ, кому даже эти бараны трусливые ближе, чем я? — Он вновь откинулся на постель, сокрыл в ладонях лицо. — Боже, помоги мне!»

Галахад стоял в ложе Круглого стола, Ланселот ступенькою ниже, и такая напряженная тишина застыла вокруг поля боя, что почти невыносим был звук фанфар, оповещавших о выезде глашатая. И точно так, как во все эти дни, сопя потрусила на поле разжиревшая лошадь, герольд низко поклонился королю и провозгласил:

— Сэр Галахад, в чьих жилах течет благородная кровь, прибывши с опозданием, правда, но о вызове господина Ланселота узнав и себя также рыцарем Круглого стола почитая, не мыслит уклониться от поединка, а посему поднимает перчатку господина Ланселота и кладет на ее место свою. Это поручил мне возгласить. Галахад, первый рыцарь Британии.

Как только выкатился он с арены на пузатой своей лошади, Ланселот вскинул руку, хотя не было в том никакой надобности: все застыли вокруг.

— Бог, король Артур и вы, рыцари, дворяне и люди свободного звания, выслушайте слова мои и будьте им свидетелями! Я люблю сэра Галахада больше, чем если бы он был мне единственным братом, я научился у него только хорошему и почитаю его величайшим рыцарем бриттов. Поскольку в то время, как бросил я вызов, его здесь не было, то вызов к нему не относится, да я о нем так никогда и не думал. Поэтому прошу сэра Галахада отказаться от намерения его, и да не состоится сей поединок, который — как подсказывает мне мой слабый разум — может принести только зло, обоим нам в равной мере.

Тут подошел к перилам Галахад, и Ланселот впился в него глазами, страстно надеясь, что вдруг да согласится он и не нужно будет с ним биться! Галахад говорил быстро, раздраженно и кратко.

— Да услышат мои слова бог, король и вы все. Господин Ланселот лично меня никогда ничем не обидел, и я люблю его, но… — Галахад осекся, сзади с готовностью зашептали: «Он оскорбил всех рыцарей Круглого стола», — но я думаю, — закончил он фразу тверже и спокойнее, чем начал, — не беда, ежели мы с ним сразимся. Если победа будет за мной, господин Ланселот останется среди нас, на радость всем, кто его любит, а я-то из их числа. Если победит он, — голос его звучал все тише, — если победит, он, что ж, выходит, он с бою вырвал себе горькую, а может, гибельную судьбу. И кто же имеет право лишать человека судьбы, избранной им самим?! Нет такого права даже у господа бога! И потому, — вздохнул он глубоко и возвысил голос, — вот моя перчатка, а оружием я избираю палаш. Встретимся там, внизу!

Но того, что, сойдя с возвышения, сказал Галахад горько разочарованному Ланселоту, не слышал уже никто.

— Слушай! На долгие речи у меня времени нет. Я был во владениях Дракона, встречался с псами Драконовыми, убивал их. С виду они как люди, но это не люди. Панцири у них из кожи, поэтому можешь биться с ними также кинжалом. Виделся я и с Драконом.

— Какой он? — Весь разговор велся шепотом, с неслыханной скоростью.

— Дракон? Почти как любой человек. Издали и вовсе похож. Ростом повыше тебя или меня, не намного. На руках по четыре пальца только. На лице, а может, и по всему телу — чешуя, вроде панциря. Век нет, глаза желтые. Он отвел меня к катафалку Мерлинову.

— Что-о?

— Да. Говорю потому, что сейчас, может статься, умру. Да оно и не жалко бы. Иди все время на север. Там, где земля станет совсем голой…

— Ты был у катафалка Мерлина?

— Говорю же, Дракон сам отвел меня туда. Находится он в крепости. Никудышная крепость. И я позвал Мерлина.

— Позвал?!

— Но он, на позор мне… даже не шевельнулся. Не я тот Избранный Рыцарь. А Дракон все смотрел лишь, потом пригласил к столу, и я вернулся домой. Вот как было, Ланселот. Вот почему на лице моем борода. Я уже не Галахад. Я теперь бородатый Галахад, и только. Ну, еще вот что! Берегись, ибо стану я биться с тобой в полную силу. Потому, если не сумеешь меня победить, значит, ты не лучший рыцарь, чем я. Причитания Гиневры и Артура для меня дело пустое. Я же только поэтому поднял перчатку и говорю: тебе победы желаю, но не уступлю ни пяди. Ради тебя, Ланселот. Кажется мне, это будет жаркая битва. Может быть, один из нас умрет. Хочу, чтобы знал ты: я тебя очень люблю! Хоть бы ты сумел победить!

— Я не знаю… — забормотал Ланселот, — но ведь тебе… Такого человека, как ты… о-о! Храни тебя бог, Галахад!

— Храни тебя бог, Ланселот!

И вот уже внизу, в летнем сиянии, на слепящей глаза площадке показались два коня, потом вышли два рыцаря, сели в седла, и обоим строго одновременно подали в руки грозно сверкнувшие, ужасные палаши. Все замерли, даже вечно горланящие бездельники-пьянчуги не смели пикнуть, ибо каждый знал, кто эти двое, что вышли сейчас друг против друга, а очень многим известна была и ставка. Галахад, взявшись за рукоятку и кончик палаша, выгибая и разгибая лезвие, ждал. Ланселот ничего не делал, даже коня не потрепал по шее — и все-таки длинногривый черный скакун, обычно столь бедовый, ни минуты не стоявший на месте и знающий себе цену, застыл, будто вкопанный, с высоко поднятой головой.

Быть может, кто-то осудит меня за то, что я вновь прерываю рассказ и, как уже не раз бывало прежде, препятствую вмешательством своим естественному ходу моей истории. Но я все-таки должен это сделать, поскольку наступила минута — о, тот, кому доводилось пережить подобное, знает, сколь длинна такая минута! — та минута, когда Ланселот стал Ланселотом; а еще это была та минута, когда пришлось Галахаду на самой вершине жизни его — подлинной вершине! — остаться Галахадом. Ланселот, все еще с открытым забралом, поперек положив палаш на коленях, опустив голову, молился. По лицу Галахада нельзя было прочитать ничего, он просто сидел на коне своем и ждал. О чем думал и о чем молился Ланселот, про то я знаю, и о том, что кружилось у Галахада в голове,