Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Потому что я люблю его, — прямо посмотрел Ланселот на Галахада, и великая воцарилась тишина.

Думаю я, очень странно чувствовал себя Артур в эти минуты. В конце концов, его отругали и отчитали, словно ребенка, Галахад смеялся, Ланселот же глубокомысленно поучал его, потом, словно короля тут и не было, они сцепились друг с другом, Ланселот сказал, что любит Артура, но так сказал, словно Артура это и не касается, а Галахад, неистовый, всегда одинокий, всегда идущий своим путем Галахад смирился перед каким-то юнцом. Поскольку и над Артуром властно было время, равно как над всеми нами, то сила его оскудела, но не оскудели чувство справедливости и мудрость его. Поэтому понял он, что не над ним смеялся Галахад, а над самим же Галахадом, ибо представил себя почтенным отцом семейства, pater familias, и такой неподобной показалась духовному его взору эта мысль, эта картина, что разразился он громовым хохотом. Тот же неслыханный факт, что Галахад умолк, насупился, слушая речи юнца, он объяснил себе тем, что Ланселот очень любит Галахада, оттого и понял его, оттого посмел это ему высказать. Галахад же несомненно любит Ланселота, но, кроме того, за что-то, Артуру неведомое, еще, пожалуй, и уважает — вот до каких дерзновенных вещей додумался Артур. И мысль короля шла, как обычно, верным путем, ведь он был великий король и ошибся всего только дважды: когда повелел высадиться на берег Бретани, тем потопив свое войско в крови, и когда посватался к Гиневре.

Ибо Ланселот действительно очень привязан был к Галахаду и даже, сказал бы я, в душе перед ним преклонялся, но никогда никому о том не говорил, даже Галахаду. А Галахад, одинокий, угрюмый и неистово удалый, потому любил юного Ланселота, что видел в нем одно из возможных, и к тому же прекраснейших, осуществлений себя самого и угадал в нем сходные с собою черты: одиночество, и призвание, и способность призванию этому послужить. Вот почему, мнится мне, когда юноша превзошел во владении оружием своих наставников и они уже ничему не могли его научить, Галахад принялся обучать его сам, отчитывая с такой же яростью, какую некогда обрушивал на самого себя, сделав неудачный выпад и получив по панцирю звонкий удар. Их обоюдную привязанность углубляло желание Галахада, чтобы Ланселот стал более Галахадом, чем сам Галахад! Возможно, это звучит смешно или дурно, но так оно и есть: хотя по годам Ланселот не мог бы быть Галахаду сыном, все ж угрюмого, во всем безупречного рыцаря полнило отцовское чувство. Хотелось ему — ведь кому не хочется оставить след по себе в этом мире! — чтобы прекраснейший осанкою, превосходящий силою и победоносный в бою Ланселот возвестил повсеместно величие Галахада. Тому же, кто за это готов усомниться в Галахаде или презреть его, лучше бы подумать о том, сколь сознательно трудился он противу себя самого, своими руками готовя себе наследника, того, кто однажды низвергнет его с трона, ибо замысел Галахада был таков: коль скоро существует Круглый стол, пусть не болван какой-нибудь воссядет на место первого из рыцарей, Галахада Безупречного, но тот, кто будет этого достоин, — Ланселот! Вот эту внутреннюю красоту и, думаю я, многое другое, чего я даже проследить не могу, излучал Галахад. Говорят — правда ли, нет ли, не знаю, а только, может, и правда, — что далеко-далеко, там, где восходит солнце, раскинулись громадные государства и больше они, чем Британия и Франция, больше любой известной нам страны. И в одной из стран этих живет, как говорят, некий зверь, полосатый телом, ленивый, ужасно быстрый и сильный; и если испробует он человечьей крови, то выслеживает только лишь человека. Но, пока не приохотится к человечьему мясу, живет он мирно в своих пределах и убивает лишь из-за голода. Ему-то и был подобен Галахад, только в человечьем обличье. На юге же, за Нубией и за Нилом, животное лев обитает. Такой же силою, ростом и нравом, как тигр, известный мне по хроникам одним да легендам. И рассказывают еще, будто римляне, и до того как побывал в наших краях Цезарь, да и потом, выпускали этих хищников вместе, но вели себя звери двояко. Либо тотчас вцеплялись друг в друга и сражались насмерть, либо не боролись вовсе, даже если их нарочно хотели разъярить пылающими факелами. Думаю, Ланселот похож был на льва; и они с Галахадом очень любили друг друга. Никогда даже словом о том не обмолвясь.

— Ну, что ж, — недвижно глядя перед собой, проговорил Артур, — высмеял ты меня, Галахад. Всякий другой поплатился бы за то головой.

— Знаешь сам, государь, не над тобой я смеялся.

— Все равно. — Артур шевельнул рукой, словно отгонял муху. — Все равно. Не нужно тебе ни жены, ни звания высокого, ни лена. Чем же пожаловать тебя могу?

— Коня дай мне и меч! Никогда я не буду вассалом… Свободу мне дай!

И вот, через сколько-то дней после великого ристанья, Галахад приехал; это он, Галахад Безупречный, застонал, сходя с коня своего, Артур же обнял его и увел с собою. Его, Галахада, поджидали опозоренные рыцари, дабы вернул он им, по справедливости разделив между ними, Ланселотом «похищенную» славу.

Услышав, что прибыл сэр Галахад, Ланселот опрометью бросился к королю, однако алебардщики преградили ему путь.

— На нас обиды не держи, благородный господин! Таков приказ: «Никого не впускать, даже Ланселота!» Так что нельзя тебе войти туда!

— Что ж, и не войду, — отвечал взбешенный Ланселот, — вы же скажите им, что я на… на них… э, ничего не говорите, одно скажите, если спросят: что здесь я. — С тем он сел у окна в тронном зале, обиженно уставясь в землю глазами. И просидел так около часа. Ибо решил «пересидеть» их величавое уединение.

Кто был знаком с Ланселотом, тот знает, сколь важные перемены должны были свершиться, чтобы сей избалованный судьбой и Артуром юноша так долго ждал своей очереди. Здесь кроется забавное — или поучительное? — противоречие. Побеждая в одном за другим памятных поединках, Ланселот после первых побед своих кружил среди дам молодым павлином и донельзя наслаждался тем, что дамы тоже вокруг него вьются. Когда же пришло время серьезных сражений, он день ото дня становился молчаливее, задумчивее — в нем началась та опасная, но благотворная работа, которая ведома только великим победителям и только после великих побед: он стал всматриваться в себя, заглянуть стараясь поглубже. И зрелище это отнюдь не наполнило его торжеством. Думаю я, что именно в эту пору стал он душевно весомее, углубленнее и — опасней.