Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

с приятным ему молодым ратником. Поэтому он приступил к болезненной операции тактично, и, вероятно, именно благодаря этому его замыслу и мягкости Ланселот столь же тактично — они сражались на копьях — вышиб его из седла, так что сэр Дезимур, сидя уже на земле, на рыцарском своем заду, все еще размышлял о том, как несмышлены такие подростки.

Событие это заставило несколько призадуматься противников Ланселота; они пришли к выводу, что сэр Дезимур был слишком добр, поэтому решительней атаковали Ланселота и — поскольку решимость всегда дает сочные плоды — грохались уже так, что содрогалась не только королевская ложа, не только Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, но вздрагивала и ухоженная борода Артура.

И тут-то в турнире случился поворот, ибо остальные восемь рыцарей лишили доброго расположения своего несмышленыша Ланселота, жаждавшего только победы, и, рассвирепев, сговорились, что симпатия симпатией, предупреждение королевское — предупреждением, но они растопчут зазнавшегося щенка. Исполнить намеренье это мешал всего-навсего Ланселот — теперь, заслышав звук рога, он все бешенее мчался вперед на проклятом своем длинногривом черном жеребце, который словно бы усмехался злобно прямо в глаза выезжавшему навстречу герою и его верному боевому товарищу — доброму коню. И каждый рыцарь выбирал новое и новое оружие. Сэр Саграмур — все еще мирно настроенный, памятуя о давно минувших славных деньках, — попросил относительно безобидную булаву. Он и получил ее — удар был такой силы, что оглушил даже его вороную лошадь. Сэр Кэй, который теперь уже не считался ни с чем и в ярости, во имя престижа рыцарского, жаждал изничтожить Ланселота, выбрал секиру. Плохой выбор сделал сей добрый рыцарь.

И вновь много повидавший и на собственном опыте многому научившийся автор сей хроники испрашивает разрешения сказать от себя несколько слов: глубоко чтимый им образ сэра Кэя, важность минуты настоятельно того требуют. Сэр Кэй был могучий боец, всяким оружием владевший несравненно, и никто до сих пор — кроме сэра Галахада — не мог победить его. С Ланселотом сражался он секирою, ибо оружием сим, железным острием его, преспокойно отражал удары, когда же ударял сам… он был из тех воителей, про каких говорят: «Сколько ударов — столько смертей». А поскольку и Галахад победил его лишь в рыцарском поединке, оконченном как только поднялась рука побежденного, то до этих пор не изведал страха сэр Кэй. Теперь же он увидел лик этого поганого чувства.

Как требовал освященный временем обычай, с противоположных сторон ристалища ввели лошадей, его и Ланселотову, потом вышли и сели в седла сами рыцари. Когда — строго единовременно — протянули им обоим секиры, проклятущий черный конь этого недоростка Ланселота ощерился ухмылкою и коротко заржал. Ланселот, приняв правой рукой сверкнувшую на солнце и в обычное время столь милую ему секиру, наклонил голову, уже одетую в шлем, сказал что-то коню своему, потом умолк и стал ждать рога. И вот тут почуял сэр Кэй, что тот, кто стоит сейчас против него, держа столь любезную и ему в обычное время секиру в охваченной перчаткой руке, — что он, там стоящий, готовится к чему-то ужасному: победить его хочет — если же не дастся он, то будет убит. «Покуда наши болваны успеют вступиться… — бормотал сэр Кэй про себя. — Ведь этот щенок решил победить, любою ценой!»

И тогда охватил его страх, и тогда-то прозвучал рог.

Ланселот — хотя не было такого в обычае и не предписывалось правилами — гаркнул, указывая булавою на сэра Кэя: «А ну, атакуй!» — и черный жеребец, словно невиданная, небывалая галера, рванулся, устремился вперед, по самые бабки уходя в песок, до самой холки скрываясь во взбитой пыли.

«То идет на меня Вельзевул!» — Сэр Кэй даже не пришпорил лошадь, Артур недоуменно моргал, Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, поднялась и вскричала:

— Я это знала, Ланселот!

Ланселот прижал сэра Кэя к барьеру, кони сошлись, тесня друг друга у трещавшей ограды, но Кэй лишь однажды приподнял неверной рукою свое оружие, и только один Ланселот услышал его слова:

— Не убивай!

Однако в тот миг секира уже сверкнула над его головой, и — истинно говорю — лишь силе Ланселотовой был обязан жизнью славный рыцарь сэр Кэй, потому что, хоть и не мог Ланселот вовсе остановить свистящий, неудержимый, ужасный топор, он все же сумел повернуть его так, что удар пришелся сэру Кэю в плечо, и он, в полном сознании, счастливый тем, что еще жив, рухнул наземь.

Вот как оно было, только и всего. Оставалось еще три рыцаря, но тут произошел беспримерный случай: они уклонились от вызова, отказались от боя. Теперь уж читатель сей хроники ожидает, должно быть, что Ланселота тотчас, прямо на месте, посвятили в рыцари, Артур благословил его и все дружно пели. Ан танец этот по-иному танцуют. Так как сей молодой дворянин — которого то ли придворные дамы, то ли простые дворяне, а может, и люди свободного сословия прозвали Победоносным Ланселотом — слишком быстро объявил, на что он способен, и (неслыханная дурость!) тотчас и подтвердил слово делом, так как этот… этот сын Годревуров одержал победу над великими «избранными», «помазанными», одним словом, отборными рыцарями, то и было решено — никого тут по имени назвать невозможно, — что ежели не сумели они победить его в бою, то уж языком, речами подлыми, победят непременно. Впрочем, да послужит и это к их оправданию, они надеялись, что еще прежде того вернется Галахад, рыцарь без страха и упрека, и сумеет пристойными средствами привести в чувство юного дуралея, который одним махом пожелал вдруг вырваться вперед, что и выполнил с недопустимым бесстыдством.

Имя Галахада уже появлялось в сей хронике, и коль скоро цель моя — поведать обо всем правдиво и подробно, то надо мне сейчас рассказать и о нем! Я делаю это с радостью, ибо Галахад такой человек, о котором с охотою вспомнит всякий, кто его любит, да и стоит, я думаю, послушать эти несколько слов про него — ведь эти слова пишутся о нем человеком, который вправе сказать: я его знаю!

Тот, кто знает его неблизко и только с виду, навряд ли поймет, за что называли его Безупречным. Галахад не был красивым мужчиной, он уступал, например, в статности Ланселоту, удачливому сыну природы и жизни. Что же, судьба не всегда справедлива, она своевольно распределяет дары свои. Но переступим уж через самое трудное: облик Галахада вселял к нему почтение, однако лишь в глазах истинных воинов. Зато неженки-весельчаки, сотворенные для любви и болтовни, над ним потешались — за его спиной, разумеется, — а прекрасные дамы держались хоть и почтительно, но с затаенной усмешкою и, завидя