Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Понимали учителя, что это говорит уже король, а не веселый кутила, молча откланивались и уходили.

Когда, после иных видов оружия, настал черед секиры, потребовалось больше осторожности, ибо оружие это, даже при тяжелых доспехах, может оказаться смертельным и в том случае, если удар направлен не яростью, а всего лишь расчетом. Ланселот часто сдерживал себя, потому что вскоре — быть может, благодаря предкам своим, землепашцам и охотникам, или собственной своей силе — стал владеть секирою лучше, чем его учителя. То же было и с булавою. Учителя прославляли его, устроили ему испытание перед самим Артуром; однако же Ланселот был недоволен, он считал, что не владеет еще тяжелым и прямым палашом, для одной руки удобным. И мечами разных видов овладел недостаточно. Потому он не давал покоя своим наставникам. Он хотел знать все — всяческие западни и ловушки, и как ловчее повернуть коня, чтобы сбоку обрушить со свистом страшный, неотразимый, рубящий удар, и как принимать удары самому.

— А как отбить удар крестовиной?

— Крестовиной? Крестовиной меча? — Учитель фехтования с иссеченным шрамами лицом был в растерянности. — Но ведь это не по-рыцарски… Парировать клинком полагается. А крестовиной — это уж если… Это все равно, что признать свое поражение. Рыцарь так не поступит даже в крайности.

— Рыцарь? — смеялся Ланселот. — А ну-ка живо, научи меня!

Он научился и этому.

Перечитав отдельные части из написанного, из будущей моей хроники, понял я, вот сейчас, например, в эту минуту, что слишком увлекся и скачу вперед галопом, словно несет меня боевой конь; а ведь для того, чтобы обрисовать целое, или хотя бы попытаться сделать это, желательно и терпение. Ибо в эту пору Ланселоту уже восемнадцать лет, для него настало время осваиваться с оружием под приглядом мастеров, а я еще даже не обмолвился о самом, может быть, главном — о сложных и глубоких отношениях между Ланселотом и Артуром. И по этой причине надобно будет сейчас вернуться ровно на четыре года назад.

Артур получил трон совсем еще юношей, правил же долго. И проходили над ним — как над всеми нами, матерью на свет рожденными, — дни, недели, месяцы и годы. Он все больше старился и постепенно забывал о том Артуре, который принял королевскую корону. Даже цели собственные для него словно поблекли, ибо столько забот и горестей, столько удачных войн или несчастливых, в крови потонувших битв кружилось в его памяти, что в этом хаосе медленно, но с роковой непреложностью удержался только король, Артур же сгинул — тот, кто искал Дракона, кто (по династическим соображениям) женился на Гиневре, — и только тот Артур остался, который по вечерам, прогнав с глаз долой интриганов-приближенных, избавясь от умной предупредительности Гиневры, которую видел насквозь, словно в чистую воду глядел, призывал к себе Ланселота. Они подолгу сиживали вот так, вдвоем, Ланселот подбрасывал в камин буковые чурбаки, они смотрели на взвивавшиеся языки пламени и очень хорошо чувствовали себя оба, король и маленький паж.

— Сынок, — знаком показывал король, — отодвинь кубок подальше.

Ланселот исполнял, что сказано, и опять смотрел на огонь.

— Знаешь, государь мой король, а ведь жизнь человеческая, как я погляжу, совсем вроде чурбана, вот хоть этого. Вспыхнет он пламенем, погорит-погорит — а что от него останется? Жар для обогрева. А после — пепел.

— Так и есть, — согласно кивал король и плотнее запахивал подбитую мехом мантию. — Одного не пойму, тебе-то с чего — ведь ты сопляк еще — приходит в голову эдакое?

— Государь мой король, — продолжал вместо ответа Ланселот, печально всматриваясь в лицо Артурово, — мне нравится, когда люди смеются.

— Ну и смейся, сынок, я не запрещаю.

— Мне бы хотелось, чтобы ты смеялся!

— Наполни-ка мой кубок да ступай на покой, Ланселот. Храни тебя Иисус!

Много раз сидели они так, вместе глядя в огонь, словно заговорщики, сбежав от интриг двора, громко смеясь над вещами, для других неинтересными и непонятными, и чем больше взрослел, чем больше сил набирался Ланселот, тем беспокойнее поглядывал на него Артур. Да и Ланселот становился все молчаливее и ждал. В ожидании этом — что свидетельствует, конечно, против него — таился также расчет. Ланселот знал, что Артур хочет говорить, и полагал себя уже достаточно взрослым, достойным того, чтобы король заговорил.

— Послушай, мальчик! Всякий, кто только дышит вокруг меня, улыбкой своей, позою, тоном голоса и просто словами — всякий чего-то хочет. Чего хочешь ты? Я добавлю владения к дворянскому твоему званию. Ты доволен?

— Нет, — воскликнул Ланселот, — я не о том!..

— Тогда дам тебе высокое звание. Будешь целого края владыкою! Станешь могущественным господином!

— Я не хочу такого могущества, король мой Артур!

— Видел я тебя, был ты когда-то, словно слепой котенок. Потом лепетать стал, барахтаться… Идет время. А сейчас вот сидишь ты рядом со мной и смотришь. Чего ты от меня хочешь?

Никогда, верно, не говорил Ланселот столь обдуманно, как в тот раз.

— Господин мой! Знаю я, мне ли не знать: я стал тем, кем стал, потому что ты Артур. Великий король. Это так, — воскликнул он, неподобающим образом перебивая правителя Британии, — по крайней мере, я так считаю! Одно только меня смущает.

— Ну, так смелее, выкладывай!

— Жалко мне, что король ты! А я всего лишь Ланселот. Теперь понимаешь? Я ничего не смею сказать пред тобою, потому что ты король! Любить тебя не смею, потому что ты… ты… отец и бог мой — ведь ты же король! А был бы такой же ничтожный червь, как я… Ты мог бы дядею быть мне или отцом!

— Ах ты, щенок! Ты, кто до сей поры умел сохранить чистые руки… — Артур, потому ли, что был королем или просто более выдержанным, больше видевшим на своем веку человеком, чем этот сбесившийся юнец, унял раскаты своего голоса. — Ну, хорошо, Ланселот! Ты и сам не ведаешь, мальчик, что дал мне в миг сей — и приласкал и добил. Понял я тебя, ни чинов, ни поместий тебе не нужно, так тому и быть. Побольше бы таких людей вокруг меня было! И королевский сан мой для тебя мучение. Так?

— Не это для меня мучение!

— Я так понимаю, отдаляет он тебя от меня. Ну-ка сядь, и как ты меня, так же теперь я приласкаю тебя и добью… Настало время, — задумчиво продолжал Артур, — и я расскажу тебе, как попал ко двору моему твой отец Годревур, почему он меня собой защитил и за что получил дворянство.

— За то, что храбрец был.

— Нет. За то, что он умел молчать, Ланселот. В те времена я был