Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

class="p1">Встает утро, начинается понедельник: вокзалы заполнены людьми в фуфайках, с деревянными чемоданами. Сотни тысяч мужчин прощаются с женами или стучат в окна девушек; потом на рабочий поезд, и айда, поехали! Зеленые семафоры отдают им честь: венский экспресс стоит на разъезде и ждет, пока они проедут.

Маршруты часто меняются. Может статься, в один понедельник человек отправляется на юг, в другой — на север. Туда, куда зовет его работа. Появляются новые трассы, новые люди: по-иному играют в ульти, рассказывают иные истории…

А ну, друзья, по вагонам: поезд вот-вот тронется!

Эндре Герейеш

ХРАНИ ТЕБЯ БОГ, ЛАНСЕЛОТ!

Перевод Е. Малыхиной.

Gerelyes Endre

ISTEN VELED, LANCELOT!

Budapest, 1973

«В Британии, в те добрые старые времена, когда правил король Артур и прекрасная супруга его, королева Гиневра, собрались при королевском дворе самые славные рыцари земли бриттов. И все эти непобедимые воители восседали за круглым столом Артуровым, ибо всякий из них был равен другому и ничьи доблести не были прочим в ущемление. И слушали они день за днем достославные истории короля своего и Мерлина, его волшебника. Когда же начали собственные дивные приключения сказывать, то увидели вдруг с немалой печалью, что не стало среди них волшебника Мерлина, ибо почил он на высокой скале, под кустом шиповника, и страшное чудище Дракон сон его охраняет. И порешили тогда славные рыцари Круглого стола, а среди них сэр Кэй, сэр Галахад и сэр Ланселот, что пробудят они Мерлина. А про сэра Кэя шла молва, будто он — сын Гор и Огня и победить его трудно, почти невозможно. Про сэра Галахада же верные люди передавали, что в доброй дружбе живет он с тиграми, и тигры те, словно кошки, мурлычат вокруг него да поглаживают ему спину могучими своими лапами. А сэру Ланселоту помогала, сверхъестественные силы призывая, его мать Вивиана, фея Озера, и Ланселот преславный, победив великих рыцарей без числа, заслужил любовь королевы Гиневры и дружбу короля Артура. И единственно фее, матери своей, обязан он тем, что, сразившись с Драконом, чью силу не объять разумом человеческим, убил этого лютого зверя и пробудил Мерлина, хотя и заплатил за то своей жизнью. Не было еще на земле бриттов трех рыцарей, этим подобных, и посему справедливо прославляют их в хвалебных песнях и небеспричинно поминают храбрость их, равно как и подвиги».

Когда расходятся на покой мои домочадцы, я остаюсь один, и при свете пылающего очага да колеблющегося язычка лампады читаю множество подобных и еще более наивных историй. Все истории эти переложены письменно такими грамотеями, которые — что же еще остается мне о них думать! — хоть и знают толк в начертании букв, да не слишком привязаны к истине, потому ли, что не ведают ее, или вовсе знать про нее не желают. Что ж, если бы еще попадались мне только хроники монахов, кои — противоборствуя старинному и все-таки вечно новому вероучению Мерлина — возвещали о Спасителе, не догадываясь, что очень часто речь идет об одном и том же, я бы понял их замысел: когда важные события — подлинные, подчас покрытые грязью и кровью, — удается низвести до легенды, а там и до сказки, они теряют свою силу. Но что сказать, слушая бардов, перебирающих струны лютни, что сказать, если и мои друзья и друзья моих друзей, все равные мне по рождению, твердят почти то же, хотя и по иным причинам? Если и народ помнит плохо?!

Вот почему порешил я изложить письменно историю Артура, Мерлина, Дракона и рыцаря Ланселота. Это писание навряд ли способно будет соревноваться по красоте с вдохновенной фантазией певцов и с умными, свою цель преследующими писаниями монахов: да, может быть, оно некрасиво, но оно правдиво. И поскольку в прежние времена разум мой занят был делами ратными, а теперь заботят меня дела землепашцев, то и руки мои лишь к мечу да к плугу привычны, перо же им в тягость, и потому я предвижу: хроника моя оскорбит, чего доброго, слух многих знатоков. Ведь слог ее прост, да и то, о чем она повествует, не столь затейливо, как требуют того нынешние вкусы.

И все-таки говорю: я напишу эту историю, ибо верую, что это необходимо для собственного моего спокойствия, и напишу так, как господь по силам моим дозволит. Потому что истина и вкусы не всегда в один след ступают; вкус — это всего-навсего луг, который в зимнюю снежную пору один вид имеет, по весне иной, иной и цветущим летом, а как наступит осень, меняется опять. Зато истина — что скала: мрачная и опасная часто, но чу́дно прекрасная. И не от стройных форм ее эта красота, а от самой ее сути. И пусть жаркий летний ветер заносит скалу песком или зимняя буря покрывает снегом — она неизменно остается скалою, и ничем иным.

Есть у меня и еще один резон. Хронисты и барды постоянно оговариваются: «Это я слышал оттуда-то», «Вот это поведал такой-то». Я же всех участников моей истории знал лично и очень хорошо — Ланселота знал, пожалуй, лучше, чем он сам. Я был причастен ко всем существенным и несущественным ее поворотам и, клянусь богом, владыкою этого мира, — хоть не своею рукой уничтожил Дракона, но за гибель его ответ держать чуть ли не в первую голову мне, будь это мне на беду либо во славу!

С тех пор как учение владыки Христа победно распространяется по свету, я усердно стараюсь в нем разобраться. Тупые речи невежественных священнослужителей, что бродят по селениям, немного стоят, но в тех сочинениях, которые не минули рук моих, не ускользнули от моего внимания, я вычитал немало могучих, даже — по чистоте своей и бескорыстию помысла — героических поучений и принял их. Многих же, напротив, не принял. Слова: «Не судите, да не судимы будете!» — прямо под дых меня ударили. А вот я — пусть я песчинка против столь умного человека, который, может, самому господу богу сын, хотя, может, и нет (это ведь только попам ведомо, если ведомо), — я говорю так: судить должно, чтобы и меня мог судить кто угодно! Но я не хочу спор-тяжбу затевать с клириками, какое мне до них дело? Тут ведь речь лишь о том, что решился я написать эту хронику и буду чинить в ней суд свой — желая и даже требуя суда над собою.

Скажу о себе еще вот что: натура у меня вспыльчивая и гордая сверх меры, поэтому не хватает мне ни спокойной величавости хронистов,