Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Ему это не очень понравилось, он пробормотал что-то насчет того, что не надо было отпускать Йошку, до утра бы продержался — но все-таки подвязал фартук и присел рядом.

— Слушай, давай ускорим работу: я буду только накладывать первый слой, а ты вытягивать покрывающий шов. Хорошо? Так дело пойдет быстрее.

Он скоро пошел вперед, а я стал вытягивать на его шов «покрывало». Только гляжу: что же это получается? Я вроде как должен сваривать рыхлый бабий калач, шов расседался, исчезал. Я сразу же сказал ему.

— Бригадир… кладите поплотнее, я все сдуваю, когда прохожу двойным электродом.

— Хорошо, хорошо, — говорит он, а сам как-то нервничает, — ты знай делай свое дело.

Я гляжу: что с ним такое? Уж не взяла ли и его эта азиатская лихоманка? Но через некоторое время мне снова пришлось сказать:

— Бригадир, поменьше окалины. Шов сплошь зияет.

— Не учи меня, — огрызнулся он, — я знаю, что делаю. Вытягивай покрывало, и все тут. Не думай ни о чем. Важно, чтобы верхний шов был сделан как следует!

— Но, бригадир, — принялся я объяснять, — такую работу нельзя… это верно, мы спешим, но все-таки…

Он стукнул держателем и встал передо мной.

— Делай свое дело, меня не интересует твое мнение: пока еще я бригадир. — «Пока», — машинально повторил я за ним. Тут слово за слово, и мы в два счета договорились, что будем работать порознь. Потому что, сказал я ему, я не желаю участвовать в таком обмане. Я поставил светозащитный экран на середину и приналег на работу один, а он возился на другой стороне обвода. Так мы работали, должно быть, с полчаса, потом пришел Йошка.

— Не форси, — погнал я его. — Иди домой, вот схватишь воспаление легких, тогда будешь иметь бледный вид. Мы с бригадиром докончим к утру.

Серб был другого мнения, он сказал, что у него есть свое дело, и пусть Йошка остается. Он уже двинулся наружу, когда Йошка взревел:

— Черт побери! Кто сляпал этот шов?

На его рев даже Мики Кертес высунулся снаружи.

— Ступайте обратно, вас никто не звал! — крикнул ему Серб. Разумеется, тот не послушался и вошел к нам в домну. Оглядел шов и накинулся на Йошку.

— Что ты наделал, сумасшедший? Если болен, иди домой! Этого за неделю не исправить.

А Йошка огрызнулся в ответ:

— Ты что, думаешь, я такой дурак?

Серб стоял и не мог ни сплюнуть, ни сглотнуть.

— Я это вырублю, — прохрипел он. — Пойду принесу зубило.

— Эх, парень, — сказал я ему, — не зубилом надо варить. Это не работа…

Утром инженер велел ему произвести пробную сварку. В полдень он уже сидел в поезде.

С тех пор когда я вижу, как кто-нибудь чихает, мне всегда вспоминается Серб.

— Как же его сделали бригадиром? — спросил Церна.

— Потом все выяснилось. Он окончил курсы в пятьдесят восьмом, а в трудовой книжке ему по ошибке написали: в тридцать восьмом. Он ничего не сказал, воспользовался этим… Ну да его скоро вывели на чистую воду. Благодаря азиатскому гриппу. Только злосчастный Йошка Моноштори два дня изводил меня: откуда я взял, что у него грипп, когда он просто испортил себе чем-то желудок.

— Вот было бы хорошо, если б всегда было так легко разоблачать обманщиков, — сказал пассажир, который пригласил Окошку сесть рядом с собой. — Но подчас человек напрасно пытается распознать обман. И бывает, нельзя объяснить, в чем он состоит.

Я никогда не был драчлив, хотя во время оно и работал кулаками. Мои прямые удары левой помнят и поныне. Но драки я не любил.

Я не хотел трогать и Бонуша. Он никогда меня не задирал. Правда, один раз все же попробовал. Это было, когда в конторе у нас стала работать маленькая Ица Шошкути.

— Я слышал, в субботу в Ирше объявили, что следующий день воскресенье, — сказал Бонуш.

Я сделал вид, будто и не слышу. Схватил стодвадцатикилограммовую помпу и один поставил ее на обкаточный стенд.

— Ты что-то сказал? — улыбнулся я.

С тех пор он оставил меня в покое. Я видел, что он поддразнивает других. Ну да ладно! Главное, чтобы он делал свое дело, а я ему только бригадир, не отец, думалось мне.

Он каждый день что-нибудь да выкидывал, чтобы рассмешить Ицу. Жертвой по большей части был старый Мисепи: Бонуш то зашьет ему наглухо комбинезон, то намажет хлеб машинным маслом. Он прямо-таки расцветал, когда Ица смеялась его выходкам: «Ну и шутник же вы!»

Мисепи в конце концов ушел на пенсию. Мастерская на две недели превратилась в сумасшедший дом: Бонуш то смажет ручки ящиков для инструмента отработанным маслом, то втихую сварит вместе тисочные губы… А потом сам же и смеется больше всех собственным проделкам.

— Когда только кто-нибудь подменит Мисепи? — вздыхали мы.

И вот к нам зачислили молоденького слесаря: он выглядел сущим ребенком. У меня дух захватило, когда он, знакомясь, снял кепку: у него были такие рыжие волосы, что просто глаз нельзя было оторвать. Мы поговорили о том о сем, как принято: мол, не надо расшибаться на работе в лепешку, это верно, на то и существует почасовая оплата. После этого я отвел его в контору к Ице. Та так и впилась в него взглядом, аж глаза на лоб полезли, но смотрела Ица не на его волосы! Пригожим парнем был Иожеф Кулач, этого у него отнять было нельзя.

Тут в мастерскую вихрем ворвался Бонуш.

— Ребята! — заорал он так, что его, наверное, слышно было на другом конце завода. — Я здорово разыграл в наладочной Богнара! — И ну без умолку тараторить, а сам тем временем посматривал на дверь конторы — Ждал, что Ица отворит дверь или выйдет, как всегда выходила, когда он рассказывал об очередной своей проделке.

Но Ица не выходила.

Бонуш трещал, трещал, а сам становился все сумрачнее. Конец истории он рассказывал уже с таким лицом, словно говорил о собственных похоронах. Когда он увидел выходящего из конторы Кулача — а он давно мог войти туда сам, — его глаза сузились. «Ну, мой рыжий друг, — подумал я, — и раскочегарил же ты ад на свою голову».

К моему величайшему удивлению, Бонуш повел себя вполне прилично. Пожал Кулачу руку, и они разговаривали тихо, чин чином, до тех пор пока из конторы не вышла Ица и не остановилась в дверях. Как только Бонуш это заметил, в его глазах вспыхнул огонек.

— Скажите, — повысил он голос, — где вы раздобыли этот феномен? Сдается, будто целое