Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

ни их покорства, и с тех пор как я себя помню, незримые, но неразрывные нити влекут меня к приключениям, к борьбе и мечу, так что и этим еще не подхожу я для роли того, чей разум судит издали, в безмятежной выси соизмеряет и точно запечатлевает дела мира. Одно лишь могу привести себе в оправдание: в противоположность хронистам, кои сторонятся и даже бегут бури, страха и крови, я видел и испытал все сам, я пролил кровь за то, о чем они — черпавшие из тех или иных источников — всего лишь знают. На собственной шкуре я изведываю и теперь удары бича истины и убаюкивающую ласку неправды. Возможно, что многократно и уничижительно помянутые здесь хронисты знают больше меня, зато я больше видел; возможно также, что образованность поощряет их к более широкому охвату событий — зато мои глаза видят глубже. По крайней мере, я так полагаю. Я должен был все это сказать, иначе свидетельство мое — и самое это писание — лишь отсевки, уносимые ветром.

Изложить на бумаге историю рыцаря Ланселота и отдать ее потомкам, чтоб набирались ума-разума либо потешались, — дело рискованное, однако же я верю в силу фактов. А факты истории этой мне ведомы хорошо. Лучше, может быть, чем тому иль иному из главных действующих лиц, и, уж конечно, лучше, чем Ланселоту. Он-то, бедняга, вряд ли распознает хоть что-нибудь в этом сложном и новом мире, ибо Ланселот умер.

Итак, начну с него самого:

Ланселот — сей «железный» рыцарь, столько разных прозваний заслуживший при жизни, — исчезнув из этого мира, оставил за собою три лагеря: приверженцев своих, противников и равнодушных. Одним только фактом, тем, что явился и… исчез. Нетрудно заметить, что люди — отдают или не отдают они себе отчет в собственных глупости, трусости, ничтожестве — постоянно творят легенды. Главный герой легенды обычно какой-нибудь непобедимый воитель, дивной красоты женщина и так далее, поскольку люди собирают в них воедино все те свойства, какими хотели бы обладать сами. Горькое развлечение — наблюдать со стороны этот странный и характерный процесс. Он состоит из двух частей: на первой стадии люди — вернее, отдельные люди — избирают кого-нибудь из своей среды либо соглашаются признать этот выбор, возвеличивают его до гигантских размеров, наделяют сверхчеловеческими силами, незапятнанной честью и провозглашают образцом и примером для всех. Когда же выясняется — и это вторая стадия, — что он был отнюдь не такой, каким хотели его видеть, а совершенно такой же, как все, на него ополчаются, срывают с него все красившие его добродетели, топчут ногами и, со злорадством или, в лучшем случае, с прискорбием ставят много ниже самих себя. То есть с ликующим отчаянием (как бы это осмотрительней выразиться) попирают его голову.

Но возвратимся к «железному» Ланселоту. Когда звезда его счастья восходила к зениту, легенды о нем творились такие, что посрамляли богов. Утверждали, что был он сверхчеловеком по росту своему и силе, рыцарем без страха и упрека, равно опасным как сердцу женщины, так и мечу мужчины. Его мать, Вивиана, фея Озера, помогала ему и сопровождала его на каждом шагу. Поэтому он без труда завоевал симпатию короля Артура, овладел королевой Гиневрой, которая на всю жизнь стала влюбленной рабыней его, чуть ли не одной рукой вдребезги разнес Драконью крепость и, победив Дракона, вернул к жизни Мерлина. Там, где ступала его нога, содрогалась земля, трепетали тираны и торжествовала чистота. Когда же сокрылся он от людских глаз, то сам стал легендою, и песня о нем звенела возле костров, далеко разносясь вокруг. Однако позднее несколько высокоумных и хорошо осведомленных мужей поведали о том, что Ланселот был, оказывается, глуп, а может быть, и труслив, да, пожалуй, и не существовал вовсе. На ярмарках появились силачи, именовавшие себя Ланселотами; ловкие торгаши тысячами производили игрушечных Ланселотов, к вящей радости детворы. А получилось все так потому, что люди по большей части пекутся о том, чтобы возвеличить самих себя, а не истину.

Однако Ланселот, я-то знаю, был человек иной породы, и происходило все совсем по-другому, и оттого, может быть, суровей и откровеннее. Но звучат лютни бардов, скрипят перья монахов — поэтому скажу-ка и я теми ж словами, какие твердил про себя Ланселот, штурмуя Драконью крепость: «Помоги, Вивиана!» А ты, Ланселот, приглядывай! Чтобы не соскользнула с пера моего какая-нибудь глупость и не исказила бы правду!

Хоть и трудно начать мне, я все-таки приступаю к этой истории, то забавной, то леденящей сердце. Скоро уж поведу я рассказ о юности Ланселота, но перед тем скажу еще вот что:

Ланселот был малый не промах, но ни в стати его, ни в силе ничего сверхчеловеческого не было. Он с Мерлином никогда не беседовал, и Дракона убил не он. Мать Ланселота — ее и правда Вивианой звали — была не фея, а обыкновенная земная женщина; если и помогала она Ланселоту, то уж вовсе не тем, за что превозносят ее люди и о чем, запинаясь, вещают хронисты. Вивиана-то уж много-много лет была покойница, когда сошлись в великом сраженье Ланселот и Дракон. Верно и то, что Артур любил его, да только видеть за этим чары и волшебные ухищрения — чистое невежество. Артур воспитал Ланселота, он же посвятил его в рыцари, он же — хотя и не приказывал словом — послал Ланселота на поиски Мерлина — впрочем, у Ланселота было на то и своих причин много.

Сей рыцарь — позднее приобретший столь великую славу — родился простым землепашцем и, ежели не ошибаются те, кто мне о том рассказывал, будучи двух с половиной лет от роду, получил дворянство и герб. Получил за геройство Годревура, отца своего, от благодарного ему короля Артура. Годревур был охотником короля, отношения между ними были сложны и на диво запутанны, бурное прошлое обоих заслуживает нескольких слов, однако об этом позднее. Сейчас же — о главном! Однажды на зимней охоте во время устроенного с великой страстью и умением гона богоизбранная королевская особа все же попала в лихой переплет.

Кольцо охотников стягивалось все у́же, хрипел рог и все ближе слышался рев и топот вспугнутого в лесу, всем скопом бежавшего напролом, обезумевшего от страха либо от ярости зверья. Артур поразил волка и охотничьим дротиком пригвоздил его к замерзшей земле, как вдруг на него ринулся кабан: он нес на клыках своих смерть королю. Годревур, преданно любивший Артура, бросился между ними и, хотя устремившаяся на него гора мускулов опрокинула его коня, успел пырнуть зверя в бок; копье сломалось, Годревур соскочил с падавшего коня и по самую рукоятку