Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

погрузил меч свой в косматую кабанью грудь. Удар оказался неточен, зверь, отворотясь от беспомощного короля, прижатого своей же лошадью, ринулся на Годревура и, как тому, наверное, и следует быть, удовольствовался слугой, распоров ему все нутро и растоптав его. После чего налетевшие с разных сторон рыцари и простые дворяне, не говоря уж о кишмя кишевших прислужниках, секирами и копьями расправились со смертоубийственным зверем, высвободили Артура и уложили на попону то, что осталось от Годревура.

Артур очень любил этого человека, выделял его изо всех роившихся при дворе его слуг. Поэтому он подошел ближе и не погнушался — короли великодушны — опуститься в снег на колени, дабы увидеть лицо умирающего.

— Слышишь ли ты меня, Годревур?

Годревур кивнул. Это был слабый, чуть заметный кивок, но он мог значить только одно: слышу.

— Ну, так вот! — Они остались вдвоем, потому что Артур мановением руки заставил всех прочих отойти. — После бога, который дал мне трон, и после отца моего, кто жизнь и ранг дал мне, я одному лишь тебе обязан тем, что я… что меня… Вспомни!

— Помню, государь. Но вспомни и ты, — из последних сил улыбнулся Годревур, — я тоже бежал…

— Но ты был… то есть ты и сейчас… — растроганно поправился король, — истинный мужчина, который никогда не обмолвился о том ни словом! Благодаря тебе остался я Артуром. И сейчас благодаря тебе остался в живых. Мне кажется, ты умрешь.

— Пришло мое время… — Годревур прикрыл глаза, показывая, что тоже так думает. — Разве что «Отче наш» прочесть… может, еще поспею…

— Так знай же! Когда сын твой вырастет, я расскажу ему, какой человек был его отец. И еще… Господа! — Рыцари тотчас вскинули головы на звучный оклик короля, и, когда он поднялся, все взоры были прикованы к нему. — Охотник мой, Годревур, пожертвовавший собою ради защиты своего господина, доживает последние минуты. И я хочу, чтобы слышал он — и вы, свидетели моего королевского слова! Дарую этому охотнику моему дворянство и герб, и будут они переходить от отца к сыну, покуда живет Британия! Сына же его, Ланселота, я воспитаю при моем дворе, как его благородному званию подобает, и выучат его всему, что знать необходимо, равно как и владению оружием. Если же окажется он достойным такой милости, то станет приближенным моим и будет сидеть за моим столом, а может, и рыцарский пояс себе завоюет. Все слышали — вы и бог!

Улыбнулся Годревур, и была это последняя его улыбка:

— Уж он-то будет достоин…

Слуги внимали подобострастно, дворяне стояли молча, но без подобострастья, а господа рыцари выхватили мечи свои, и над затоптанным, забрызганным кровью снегом прозвучал их клич:

— За Артура и за Британию!

Так, двух с половиной лет от роду, стал Ланселот дворянином. И сделал его дворянином отец — слуга по рождению, но не по духу.

О детстве Ланселота много рассказывать не придется. Он жил так же, как и все отпрыски лучших дворянских семейств страны, всегда был досыта накормлен и красиво одет, привык считать дворец своим домом, и, пожалуй, только две черты, проявившиеся в нем в эту пору, заслуживают внимания. Ланселот никогда не забывал, что он новоиспеченный дворянин и попал в сей круг ценой смерти отца своего, а потому сохранил исполненную достоинства сдержанность, и не ударила ему в голову спесь, столь часто завладевающая юными баловнями судьбы. Другая его черта с виду тому противоречила, хотя лишь уравновешивала спокойную его любезность и чуткое понимание своего места. Ланселот — потому, быть может, что не глупцом уродился, — по мнению воспитателей своих, обладал умом, острым как бритва, хотя, скорее всего, это было преувеличением; он легко держался наравне со своими товарищами, а потом и опередил их всех в изучении тех законов, обычаев, обязанностей и прав, которые полагалось знать возле Артура людям подобного положения и звания. Почти невероятно, за сколь короткое время это дитя простолюдина выучилось чтению, письму и даже латыни. Ланселот во всем хотел быть первым — возможно, желая доказать Артуру, что достоин он королевских милостей, а еще более — так мне кажется — доказывая это самому себе и памяти Годревура. Ведь он был сын простолюдина, дворянством своим обязанный героизму отца; сам же он мечтал покрыть герб свой такою славой, какая еще не сияла на земле бриттов. А так как был он любезен, но не раболепен, и чувство меры никогда не смешивал с робостью, то пользовался всеобщей любовью. Впрочем, в этой любви доставало и пренебрежения — ведь дворянство его было недавнее.

В те времена, как и нынче, люди давали друг другу прозвища, обозначая тем в человеке наиважнейшее, по их мнению. Ланселот в различные периоды жизни, не подозревая о том и того не желая, менял прозвища, как змея шкуру. В десять — четырнадцать лет называли его Длиннокудрым Ланселотом, и дамы Артурова двора — среди них юная, почти дитя еще, Гиневра, которая как раз тогда с невиданной помпой явилась в историю бриттов одесную короля как супруга его, — частенько ласкали, завивали эти кудри, играли с милым, спокойным, разумным — и, наверное, красивым — ребенком. Потом пристало к нему прозвище Легконогий; оно и правда, никто не танцевал на веселых пирах столь красиво, а когда надо, и бурно, как Ланселот. Должно быть, он и в этом хотел превзойти прирожденных вельмож. Оттого и получалось у него лучше.

Каждому из нас ведомо, что в наше беспокойное время все пригодные к войне мужчины — беда немалая — рано начинают учиться искусству владения оружием. Ланселот — хотя начал в одно время со своими приятелями-сверстниками — с такой страстью отдался суровой этой науке, как никто из них. Конюхи жаловались, что молодой господин Ланселот привораживает лошадей: выматывает каждую до последнего, а они все равно другому никому не даются — ржут, артачатся. И мастеров боя, его обучавших, он бесил да крайности: когда они с подобающим почтением приступали к занятиям, он своими наскоками, выпадами и ударами совершенно выводил их из себя. Тогда они набрасывались на него, колотили всерьез и в праведном своем гневе не раз вышибали Ланселота из седла копьем с укутанным в мягкое наконечником. А после учения во всю прыть, какая только была им доступна, бежали вымаливать прощение у короля Артура и Ланселота. Эти же весело хохотали, вместе с жалобщиками осушали громадные кубки, и Артур, королевской своей десницей стукнув Ланселота по затылку, громоподобным голосом приказывал бить и кромсать его, словно репу! Но потом переставал смеяться, и тогда сурово звучали его слова:

— Вот мой приказ: чтоб отрок сей был обучен всем верным приемам нападения и обороны.