Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

гумно полыхает в конце деревни. — Ица улыбнулась, и Бонуш, еще больше оживившись, почти доброжелательным тоном продолжал: — Я бы, ей-богу, побоялся носить на голове такой пожар!

Кулач на мгновение покраснел, поморгал глазами, затем улыбнулся.

— Вам это не угрожает! Где это видано, чтоб дохлая собака щенилась! — сказал он. Казалось, будто сам ремень трансмиссии смеется этому, так он заскрипел и завизжал.

— Что, здорово влетело? — крикнул кто-то Бонушу.

— Тебя бог умом не обидел, — кивнул я потом Кулачу. — На всякую глупость найдешь ответ.

Он засмеялся.

— Иной раз в голову приходит еще большая глупость. — И поглядел в сторону конторы.

— Только б не случилось чего, — сказал я, а возможно, и просто подумал. Не люблю я долгих разговоров. Мне легче унести на спине два центнера, чем попросить кого помочь. А все же… правильный парень был Кулач, правильный парень… Если б только волосы у него были не такие рыжие. Всякий раз, как я глядел на него, мне вспоминались стишки, которые мы твердили в начальной школе: «Рыжий пес и рыжий конь…». А впрочем, по мне, пусть они съедят друг друга, лишь бы меня оставили в покое, думал я. Но что Бонуш не забудет этого дебюта, за это я мог ручаться.

Два дня он держался так тихо, что я уже было решил, он преобразился: мы не слышали от него ни единого громкого слова. Но на третий день в раздевалке Галамбош — словно не знал этого — спросил у него:

— Слушай, Лацика, это не тебя вчера вечером ждала у ворот Ица?

Бонуш бросил такой взгляд, что, казалось, сейчас начнется побоище. Потом, едва мы приступили к работе, он крикнул Кулачу:

— Эй, парень, прикрой башку, как бы нам не схлопотать конъюнктивит. Она у тебя рыжая, как сто чертей.

Но он и засмеяться не успел, как последовал ответ:

— Вот и хорошо! Рыжего осла еще никто не видал, а светлой масти — сколько угодно! — Это был толстый намек на белокурые волосы Бонуша.

Так продолжалось два дня. Бонуш высказывался все ядовитее, но Кулач отбривал его так, что тряслись от смеха даже два чахлых тополя, стоявших перед мастерской.

— Хорошо бы дядюшка Фери поговорил с Бонушем, — сказал мне Вили Барна. — Он совсем извел несчастного Кулача, это уж слишком.

— Ты профуполномоченный, — пожал я плечами. — Тебе и карты в руки. «Хорошо бы я выглядел, если б взваливал на себя все чужие заботы», — мысленно добавил я.

По-видимому, Кулачу тоже надоело это, беспрестанное подзуживание: как-то утром он подошел к Бонушу в раздевалке. К тому времени он уже проработал на заводе неделю.

— Скажите, вы только насчет моих волос умеете прохаживаться?

— А что, больно? — насмешливо смерил его взглядом Бонуш.

— Больно, — спокойно ответил Кулач. — Мы как плохие торговки: те тоже горазды чесать языком, если в ларьке нет доброго товару.

Это случилось в то утро, когда Галамбош рассказал, что накануне вечером видел Ицу и Кулача в кинотеатре «Баштя», причем рассказал так, что слышал и Бонуш.

— Ну, Красная Шапочка… — измывательски вежливо начал Бонуш.

— Давайте без Красных Шапочек, слышите? — Глаза Кулача сверкнули. Он сжал кулаки.

— О, пардон, пардон… Я совсем сдрейфил, — разыграл испуг Бонуш.

После полудня он подошел к Кулачу.

— Я хочу кое-что предложить. Кто из нас одним махом напильника глубже надпилит вот этот болт, тот победитель. Во всем, понимаете?

Мы стали вокруг и смотрели. «Дурак этот Бонуш, — раздумывал я про себя. — Для надпиливания требуется не только сила, а слесарь Кулач более сноровистый». Но я ничего не сказал.

Бонуш уронил напильник под верстак. Долго нашаривал его, потом с издевательским вежливым видом приложил к болту. Он посмотрел на Кулача так, словно хотел сказать: ну, дружок, теперь твоя песенка спета.

Кулач улыбнулся, изготовился и… перевалившись через тиски, упал.

— Кто-то смазал напильник маслом. — Он пощупал лоб.

Раздался смех.

— Ох и шельма же ты! — хлопнул Бонуша по спине Галамбош. А тот блаженно улыбался, словно ему вытянули счастливый лотерейный билет. Но только до перерыва на завтрак.

В десять часов он прислонился к своему верстаку: отойти он уже не мог. Кто-то смазал пластиковым клеем край доски. Когда он резко дернулся, его пальто затрещало.

— Послушай, Рыжик! — с озверелым видом двинулся он к Кулачу, но тот не дал ему слова сказать.

— Я вам не Рыжик, — твердо произнес он, держа руку на рукоятке десятикилограммового молота.

С минуту они молча глядели друг на друга. Потом Бонуш отвернулся. В дверях конторы стояла Ица. Бонуш сказал, обращаясь исключительно к ней одной:

— Хорошо еще, он стоит передо мной не с атомной бомбой. С молотом в руках и дурак силен. Голыми-то руками не смеет!

— Что ж, можно и голыми, — взглянул на него Кулач.

Состязание состоялось в обеденный перерыв. Мы все вышли на лужайку перед мастерской, в том числе и Ица. Я был судьей.

Оба разделись до пояса.

— Слушайте меня, — начал объяснять я. — Бить, выкручивать руки запрещается. Победитель тот, кто уложит противника на обе лопатки.

Некоторые подбодряли Бонуша: как хотите, они уже около двух лет работали с ним вместе. Остальные молчали. Сперва на земле оказался Кулач. Он уже почти касался обоими плечами дерна, как вдруг рывком высвободился. Стал на колени, медленно поднялся, ухватил Бонуша ниже плеч.

— Мост! На мост! — крикнул Вили Барна.

Кулач опустился на четвереньки. Бонуш стал на колени рядом. Осторожно нащупывал, как лучше расположить руки, потом просунул их под мышки Кулачу, внезапно ухватил его за голову и стал давить.

Борьба шла вот уже четверть часа, оба устали. Делать захваты становилось все труднее: ладони скользили по потной коже. До конца обеденного перерыва оставалось, должно быть, две-три минуты, когда Кулачу удалось подмять под себя Бонуша. Он придавил одно его плечо к земле и навалился на другое.

— Жми-и-и, Йошка, жми! — вдруг пронзительно взвизгнула Ица и покраснела. Мы посмотрели на нее и засмеялись.

— На обе лопатки! — крикнул я, оглянувшись.

Но тут уже Кулач очутился внизу, и лицо у него было совершенно зеленое. Он с усилием повернул ко мне голову, его глаза были широко раскрыты. Он встал и, ни слова не говоря, вошел в мастерскую. Вид у него был такой, будто я виноват в том, что он оказался не столь ловким.

Вечером, еще до того, как мы пошли в раздевалку, он подошел ко мне.

— Я ухожу. Завтра кончается испытательный срок: я ухожу.

При этом он пристально посмотрел мне в глаза. Я чуть было не спросил: ты что, в меня влюбился? — но промолчал и только пожал плечами. Не мое дело.

В