Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— И ты тоже? — обиделся Рогулька. — Разве я в этом виноват? Это какое-то поветрие, или как там еще назвать, об этом и в газетах пишут.

К вечеру выяснилось, что Серб против каждого из нас что-нибудь да имеет. Некоторые ругались, особенно старый дядюшка Пали Буйтар, который вот уже около пятнадцати лет постоянно сваривает качественные швы под рентгеновский контроль. Но мы сошлись на том, что новой метле и положено по-новому мести, что мы должны держаться перед начальником соответственно: словом, что все это скоро пройдет.

Как бы не так!

Он и на второй, и на третий день приходил с маленьким контрольным зеркалом, останавливался у нас за спиной и смотрел. Я терпеть не могу такого разглядывания с контрольным зеркалом, но ничего не говорил. Тем больше говорил он.

— Не двигайте столько электродом… Прожигайте материал глубже… Работайте дугой покороче. Вы жжете металл, прежде чем добираетесь до места.

Как будто держатель впервые был в моих руках. Йошка Бюки тоже иной раз говорил что-нибудь в этом роде, но как-то по-другому, не так оголенно. Ну да уж кто больше знает, тому виднее.

Я вижу только одну — свою сварку. Бригадир шестнадцать раз по стольку: по работе шестнадцати человек он может судить, что правильно, что неправильно.

На третий день он объявил, что отныне мы через день час после работы будем заниматься повышением квалификации.

— Потому что я подметил в вашей работе известные недостатки, — тонко улыбнулся он.

На первый час мы пришли с любопытством, но уже через десять минут выяснилось, что мы ничего не смыслим в сварке. Давящая нагрузка, изгиб, разрыв — не знаю, что он еще там объяснял. Стал к доске и начал быстро писать по бумажке: вот тебе лямбда, вот эпсилон, тут дельта сигма, там косинус фи — мы только таращились друг на друга. Господи боже! Неужто это и есть сварка?

Спрашивать было нельзя. Он еще в самом начале оговорил: если кто-нибудь чего-либо не поймет, пусть в конце занятий подаст ему вопрос в письменной форме, при первой же возможности он ответит — словом, как на общем собрании. Поначалу я записывал, но, измарав целую страницу и так ничего и не поняв, перестал. Остальные только глядели, Гугиш заснул. Когда Серб вне себя от ярости разбудил его, он пробормотал, запинаясь:

— Я… это… заснул… оттого, что я болен… меня лихорадит…

— Да бросьте, — смерил его взглядом Серб. — У вас и пустяковый грипп — болезнь?

Бедняга Гугиш стал красный как рак и ругнулся.

— Эти вещи обязательно надо знать, — сказал, как пригвоздил, напоследок Серб. — Я работаю так уже двадцать лет и могу сказать без хвастовства, что добился значительных успехов.

В тот день я даже не выпил обычный стакан пива: возвращался к себе на квартиру и мне было страшно стыдно. Ведь что для меня сварка? Мне уже предлагали должность слесаря, и платили бы на пятьдесят филлеров за час больше, но я не пошел. Сварка, чувствую я, мое настоящее призвание… Как нюхну чада сварочного электрода, так хоть место премьер-министра мне предлагай — не променяю. И вот приходит человек и заявляет, что он уже двадцать лет работает так-то и так-то — а мне и невдогад, как он делает свое дело.

В субботу мы разъехались по домам. Дома я притянул к себе своего парнишку:

— Объясни мне, что это за лямбда такая, сынок…

Он вначале уставился на меня, потом засмеялся: на что она мне? Но все-таки объяснил, и я понял самую малость.

В понедельник Гугиш не вышел на работу: просил передать, что болен. Очень некстати, в самую горячую пору появился этот азиатский грипп, или как там еще назвать эту заразу. Если б у всех нас шестнадцати стало по две пары рук, то и это было бы не много. Крановщики ежедневно поднимали и устанавливали все новые элементы, торопили с работой каменщики, то тут, то там тормошили слесаря. Домна гудела, словно разворошенный улей.

Во вторник утром не вышли на работу еще двое: их тоже свалила болезнь. На другой день мы остались вдевятером, а на третий вчетвером. Слесарей тоже поубавилось, но это было не так страшно, их перебрасывали с других участков. А вот сварщиков в резерве не было ни одного, и их почему-то не могли прислать и из центра, хотя инженер не слезал с телефона. Каменщики шли к нам чуть ли не целой процессией и форменным образом умоляли закончить хотя бы фундамент домны. Тогда они могли бы приняться за кладку лещади. Это заняло бы их на некоторое время, и они не беспокоили бы нас.

Так вот и случилось, что мы вчетвером: Мики Кертес, я, Йошка Моноштори, ну и, разумеется, Серб — остались сверхурочно на ночную смену. Инженер взял с нас честное слово, что к утру мы полностью управимся с фундаментом.

Приступили мы в шесть часов вечера и давай-валяй: Кертес с наружной стороны кожуха, мы с Йошкой внутри.

Серб был рядом с нами, держал в руках контрольное зеркало и следил за нашей работой, время от времени приговаривая:

— Плотнее, Шимон, еще плотнее… Ровнее, Моношторика, ровнее…

Бедный Йошка Моноштори! На него уже наседали эти странные вирусы: он больше чихал, чем говорил. Но, разумеется, и говорил — например, такие вещи, когда с нами не было Серба:

— Лучше б он стоял тут рядом со мной… Это легко — болтать из-за контрольного зеркала. — И все в том же духе.

— Полегче, Йошка, — утихомиривал я его. — Такие люди тоже нужны.

Но все было как об стену горох, Йошка только еще больше злился. К полуночи я уже стал побаиваться, как бы он не сделал какую-нибудь глупость: его глаза так горели, что в них можно было заглядывать только через щиток. А может, это было просто от лихорадки…

— Почему ты не сходишь к врачу? — напустился я на него в ночной перерыв.

— Чего там, — отмахнулся он. — Это не грипп… Наверное, испортил себе желудок.

— И что станет тогда с работой? — вставил слово Серб. — Втроем нам не управиться. — Он был зол на меня: за день до того на занятиях по повышению квалификации я ненароком заметил, что гамма пишется не так и тотчас показал по учебнику сына, как писать ее правильно.

— Ступай уж… — проворчал я Йошке. — За работу не беспокойся… Сделаем… Как-нибудь образуется.

Он нехотя, но все же согласился.

Через полчаса я сказал Сербу:

— Бригадир, теперь и вам