Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

приходилось следить за тем, чтобы сохранять равновесие. Это был форменный аттракцион воздушных акробатов — с ним хоть в цирке выступать. Конечно, тут надо учитывать и нашу силу: металл так и звенел, когда мы по нему колотили.

— Держи, я буду бить, — сказал я Карло и ну лупить почем зря. В одной руке у меня был десятикилограммовый молот, и я махал им: раз… два… три… С третьего замаху я уже прошел весь круг, ухватил молот другой рукой и — бац! — снова ударил по клину. Потом еще и еще… Я чувствовал в себе такую силу, что, казалось, мог бы схватить голыми руками быка, не то что выворачивать какие-то дрянные чугунные плиты.

Потом мы с Карло поменялись местами: я держал его, а он бил. Рабочие дневной смены разиня рты глядели на этот аттракцион. Потом опять бил я, потом опять Карло — и, когда мы уже, как рыбы, стали тянуться за кислородом, мы выбросили молот и вылезли вслед за ним сами.

— Ну, насколько вошел клин? — хвастливо спросили мы.

— Ни на миллиметр! — ответили нам.

— Ни на миллиметр? — недоверчиво переспросили мы. Обычно за десять минут такой работы клин заглублялся по меньшей мере на сантиметр. — Ну, при следующем заходе. — Мы стали к коксовой печке — уже задували резкие ноябрьские ветры.

— Отстанет, — сказал Домонкош, бригадир дневной смены. — Мы тоже маялись с плитой целый день…

Мы только рассмеялись.

— Эх, друг, — усмехнулся Карло, — между нами и вами большая разница. К утру мы вам и место разметем!

Не тут-то было! К утру мы умотались как собаки. Все три плиты непоколебимо стояли на своих местах, а ведь мы так трясли их, будто от этого зависела наша жизнь. Мы с Карло даже не дожидались своей очереди: выберемся наружу, отплюемся, выкурим по сигарете и снова на место. За час залезали в домну по два раза. Безрезультатно! За всю ночь проклятый клин вошел всего на сантиметр.

— Ну, тогда завтра, — вполголоса утешали мы утром друг друга так, чтобы слышал начальник строительства, который всю ночь пробыл с нами в домне. В то, что плиты снимет дневная смена, мы не верили. Так оно и было: вечером мы увидели все три плиты на месте.

Они остались на месте и утром, хотя мы сделали все, что в человеческих силах. Мы работали как черти: молот колотил по клину без секунды перерыва. Безрезультатно! Имре и начальник строительства всю ночь прыгали как сумасшедшие. То доставали новый молот — потому что мы расколошматили рукоятку, словно нам и за это платили, то бегали за холодным малиновым соком — потому что полутора литров, которые мы выпивали, теперь нам хватало только на час. Результат — ноль, хотя мы уже вбили рядом друг с другом три клина. Начальник строительства сказал, что завтра прикажет вырезать плиту вместе со стенкой кожуха: она никогда не стронется с места.

Дневная бригада в тот день сняла одну плиту. Они так задавались, разговаривая с нами, как будто им удалось за одну смену разобрать Эйфелеву башню и сдать ее в металлолом. Зато утром уже мы весело подмигнули им: мы хотя и думали, что так и свалимся в домне, нам все же удалось снять одну плиту. Пусть не ржут над нами, костьми ляжем, а сделаем!

— Эту оставьте нам на вечер, — подзадорили мы их, кивая на последнюю оставшуюся плиту.

Они показали себя покладистыми людьми: у некоторых не осталось даже слюны, им приходилось набирать в рот воду, чтобы сплюнуть, но они оставили нам эту дрянь. И мы взялись за нее! К обеду или, вернее, к ужину мы писали ногами такие вавилоны, что боже упаси. Начальник строительства только скалился, как будто решил уйти домой без обеда.

Имре тоже не ел, весь обеденный перерыв сидел и подсчитывал.

— Знайте, что эта… сильно поддела нас, — сказал он. Мы молчали: уже догадывались, что погорели все наши расчеты, только не хотели думать об этом.

— Если сегодня не снимем эту дрянь, останется только сто восемьдесят процентов. А если не снимем и завтра, тогда только сто тридцать.

«Сто восемьдесят… сто тридцать…» — мелькало у нас в голове. Пойдем, в бога ее душу… Фьюить толстые конверты!

Мы пошли, понурые, чуть ли не цепляя лбами за носки собственных ботинок. Сто тридцать… Хороши прянички! Мы уже знали, сколько получим двадцать седьмого!

У нас даже силы убавилось: нехотя размахивали мы молотом. То и знай переговаривались: вместо пятисот сто тридцать! К чертям собачьим! Мы клокотали яростью так, как, наверное, не клокотал в домне и металл!

На начальника строительства словно стих нашел, как раз теперь ему вздумалось подгонять нас.

— Давайте, ребята, поворачивайтесь! — поторапливал он. — Выньте эту…

Мы только рукой махали. Разве сами не хотим того же! Так шло до утра.

В тот день мы встали в четыре. Мы с Карло уже помахивали бородами и еще утром договорились сходить перед работой в парикмахерскую. Так и сделали, и все было бы в порядке, не попади мы в руки маленькой Жужи, ученице. Я еще кое-как выдерживал, пока она шмурыгала по моей бороде тупым, приспособленным для бритья ножом, а Карло страшно нервничал. Во время бритья он так крикнул на девочку, что она с перепугу срезала у него прыщик. Уже минуту спустя ничего не было заметно, но это не утешило Карло, и не утешила даже тройная порция «Питралона», которым Жужи, чтобы загладить свою оплошку, натерла после бритья его щеки, так что он благоухал, как ликероводочный завод. Он дулся, чихал, ворчал, ругал весь свет, и даже стаканчик был ему не мил. Я тоже был не в самом радужном расположении духа, хотя меня отпустили с парикмахерского кресла целым и невредимым: деньги тоже травили мне душу. Эти дрянные деньги, уплывшие из конверта.

В таком вот настроении мы и пошли работать в тот день.

Начавшись неудачно, день и дальше так шел: при первом же заходе Карло хватил себя молотом по ноге. Я уж было подумал, теперь у меня будет одноногий друг. Он охнул, проковылял к огню, присел рядом и схватился за ногу — просидел так часа два, и мне пришлось работать в паре с другим.

Совершенно неожиданно — словно с неба свалился — перед нами вырос Гал, начальник строительства, взлохмаченный и растрепанный, как никогда. Вот уже четыре дня он не снимал ботинок, проревел он.

— Ну, что тут происходит? — с нетерпением спросил Гал. — Не поддается? Черт побери! Вы что, ждете, чтобы я сам за нее принялся? — Он говорил резко, но мы не обиделись: видели,