Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Ах ты, скотина, — задыхаясь от напряжения, сказал Карло. — Ты бы лучше давал ему деньги, тогда не пришлось бы плакаться насчет своего честного имени…

— Вот именно! — поддержал его Лакатош, яростно размахивая ножом. — Мальчонка зарабатывает… Ему уже нужны деньги…

— Он мог бы попросить… черт его побери, проклятого пащенка! Ну погоди, я выпущу из тебя кишки!..

— Я просил… — тоненьким голосом прохныкал шестнадцатилетний подросток.

— Слышишь, сквалыга? — обратился Доктор к отцу. — Он просил… Ты, конечно, не давал…

— А ведь он зарабатывает столько же, сколько и ты…

Старик, понурясь, стоял у стены. Я достал аптечку первой помощи и принялся вытирать кровь с лица парнишки.

— Погоди, погоди… — то и знай вскипал старик. — Деньги ему нужны… Я тебе задам…

— А что вы думаете, — угрюмо защелкнул нож Лакатош. — Он уже не сосунок… Вы ведь рассказывали вчера вечером, что в этом возрасте сами обрюхатили соседскую дочь…

— Это далось мне задаром, на это не нужны были деньги! — проскрипел старик.

— А алименты, которые ты ей платил? — спросил Доктор.

— Иди сюда. — Лакатош притянул к себе парнишку. — Поешь. — И сунул ему в руки кусок хлеба с салом.

— Ну погоди, мы еще посчитаемся! — грозил старик сыну.

— Посчитай свои… — витиевато выругался Карло. — Попробуй только тронь его! Но если это повторится… — обернулся он к парнишке.

Прибо-сын втянул голову в плечи.

— Ну не бойся, не съем я тебя… Но чтоб больше этого не было, не то… Лучше попроси. Попроси, в бога душу мать твоего сквалыгу отца! Попроси у него или у кого угодно, мы скорее дадим, чем позволим подымать… среди нас… такой скандал… — бормотал Карло, шаря взглядом по полу.

Полом он вскинул глаза на Лакатоша, но тот ничего не сказал.

До пивной все шли вместе.

— Теперь так: шагом марш, уважаемые… Есть что промыть. — Карло открыл дверь пивной. Мы вошли. Только Лакатош да еще один из новичков помотали головой с таким видом, будто хотели поскорее попасть домой.

— И ты тоже, парень… — сказал Карло Лакатошу. — Ты тоже заходи…

— Э-э… это самое… у меня дело, — пытался уклониться тот.

— Да заходи же, заходи. — Карло взял его под руку.

— Я, знаешь ли, немножко горяч, — сказал он после второго литра, — но с человеком сердечным рано или поздно нахожу общий язык… Пусть даже я сумасшедший!

— Еще что? — яростно проворчал Лакатош. — Пусть только кто посмеет назвать тебя сумасшедшим! Я ему враз кишки выпущу! — сказал он, вращая налитыми кровью глазами. Потом выхватил нож, зажал его в кулаке и с такой силой ударил по столу, что заплясали бокалы.

— Ну-ну, — сказал Карло и перехватил руку Лакатоша. — Этого не надо… Убери нож…

И если вы когда-либо приедете в Тосег, не поленитесь взглянуть на мостовой кран во дворе цементного завода. Два ряда его балок выгибаются дугой в точности так, как встретились руки Карло и Лакатоша тогда за столом.

Мы все смеялись, один только Доктор задумчиво глядел перед собой.

— Однако… когда мы с Карло клюкнули…

— Но ведь Карло терпеть не может вина! — возразил Гугиш.

— Совсем как я, — выпятил грудь Доктор.

Мы изрядно клюкнули в тот день, когда Карло бросила его милашка. Ее звали, кажется, Лили, и она была блондинка, хотя и крашеная.

— Поступить так со мной… со мной! — Мой старый друг желчно глядел на девятый стаканчик вина с содовой.

Все же и он был не без вины: одновременно с Лили у него были и другие знакомства. Правда, только потому, как печально рассказывал он, что он загодя заботился об утешении на тот случай, если бы эта шельма Лили надумала его бросить. Лили же со своей стороны утверждала, что бросила его потому, что у него были другие зазнобы. Что и говорить — запутанная история, и установить истину было нелегко. Вот почему мы потом перешли на чистое вино: истина только в нем, а не в содовой.

Попойка вышла изрядная: не помню уж, как я очутился в кровати. Даже наутро, в раздевалке, голова у меня так кружилась, будто хотела слететь с плеч. А желудок… мне ужасно хотелось кислого, хоть на стенку лезь.

Карло чувствовал себя так же, если не хуже. Лицо у него было как непромытая посудная тряпка, а одна рука все время блуждала по животу.

— Дружок, — прошептал он, когда мы шли к домне, — я совсем разваливаюсь… — И поглядел на меня, словно кошка, которой дали сметаны после того, как она, набив брюхо чем попало, вернулась с помойки.

«Так тебе и надо, — возликовал я, — в конце концов, для того и пили».

До перерыва на завтрак я видел его всего два или три раза, потом он вдруг вырос передо мной.

— Ну как, дружок, болит живот? — улыбаясь, спросил он. Его было не узнать.

— Еще бы, — ответил я. — Живот как выгребная яма…

— То-то и оно! — Он достал бутылку из кармана вязаной куртки. — Тогда валяй, дружок.

Валяй так валяй. Правда, пить спиртное на территории завода — а уж тем более на монтажном участке — строго запрещалось, но я сказал об этом лишь тогда, когда хлебнул граммов сто крепкого, как отрава, только что из аппарата, напитка.

— Чего там! — подбадривал он меня. — Тяни, пока есть, это даже получше материнского молока будет.

Я тянул, потом тянул Карло, потом опять я… Стальная стена домны, дивясь, колыхалась над нами. А тут еще Карло вдруг как заревет:

— «Любил я тринадцать, тринадцать милашек»… — И ну отбивать молотом такт о бок домны.

— Не сходи с ума! — взмолился я последними остатками своей трезвости. — Если нас засекут, зададут нам таких тринадцать милашек, что, пока жив, помнить будешь! Знаешь ведь, как кусается Гал за такие штуки!

Но Карло продолжал напевать:

— Все меня обманули, осталась одна! И с этой одною…

— Ну и что же с этой одной, коллега? — произнес рядом с нами чей-то голос.

Это уж как водится: помянул черта — и он тут как тут. Уж лучше б мне было ни слова не говорить.

— С чего это вы такие веселые, люди добрые? — потянул носом воздух Гал, начальник строительства.

Я чуть было не брякнул, что пусть, мол, погадает до трех раз. А если крепко подумает, то сообразит с первого раза.

— Это самое… — сказал Карло. — Это самое… Дело было так… Значит, так было дело…

— Ага, — сказал начальник строительства, — чую… Ну, можете идти домой.

Я весь так и облился потом, словно душ принял.

Боже милостивый, он