Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Неужели она так и сказала? — в конце концов промычал я.

— Да. — Лили пристально поглядела на меня. — Я это не к тому, что… а… Ну, ты знаешь, я всегда хотела быть с таким вот настоящим героем… Ах, тебе этого не понять.

— Где уж мне, — произнес я и не проронил больше ни слова. Будь у меня шляпа, я бы приподнял ее из почтения к собственной особе. Но шляпу я оставил дома: из-за повязки она не налезала на мою голову.

Разговор зашел о том, как много прохиндеев на свете. Каждый бубнил свое. Гугиш ударил себя в грудь: вся штука в том, что человек с умом всегда найдет выход из трудного положения.

Моноштори, еще помнивший, как Гугиш перехватил место под самым его носом, осадил его.

— Ну-ну! Я еще не забыл о том, как порядком просчитался этот великий ум в той истории с мелочью.

— Давайте не будем об этом, — вдруг сказал сидевший у окна Лакатош. Гугиш пропустил его слова мимо ушей.

— Но ведь все кончилось благополучно… И не будь ее, мы, наверное, и посейчас пилили бы друг друга. — Он рассмеялся.

Так пришла очередь и Моноштори рассказать историю.

То ли в Тосеге, то ли в Шарваре, не помню уж где, мы вот уже три недели позорно возились с паршивым мостовым краном. Его детали были как заколдованные: мы не находили двух мест, где отверстия совпадали бы. Вдобавок, то элемент жесткости был короче, то главная балка длиннее…

Обычно мы провертывали такую работу за две недели, а тут… не справились и с половиной, хотя времени затратили втрое больше, чем полагалось. Какой-нибудь сброд в таких условиях не сделал бы и столько, но, к счастью, у нас подобралась хорошая компания: никто не тратил времени на разговоры, мы знай себе наяривали вовсю, стараясь исправить то, что напортачили на заводе.

Выл с нами и дядюшка Карло (теперь мы уже только вместе ездили повсюду), потом Доктор — монтажником, двое Прибо, отец и сын, оба не промах, но всей душой преданные работе, и дядюшка Фери Мутнянски — бригадиром. Он, правда, целый день только и делал, что щупал девчат-каменщиц, зато с ним было спокойно работать. В начале второй недели пришли трое подсобников: они тогда еще только поступили к нам и впервые работали на монтаже.

Так вот, примерно в середине третьей недели вечером меня отозвал в сторону Карло.

— У тебя не уплывают деньги? — спросил он.

— Как не уплывать, — ответил я на полном серьезе, — постоянно. Вот тысячная…

— Не валяй дурака, — разозлился он. — Мелочь — ты не замечал, чтобы пропадала мелочь?

— Откуда мне знать. — Я выгреб ее из кармана. — До сих пор особенно не считал.

— Ну так считай! — зловеще сказал он. — Вот и сегодня у меня уплыло из кармана три форинта.

— Небось выпил на них что-нибудь, — с глубокой убежденностью сказал я.

— С тобой просто нельзя сегодня разговаривать! — надулся он. — Я уже вчера вечером заметил…

— Ну так вчера бы и сказал! — оборвал я; все это мне уже порядком надоело. К тому же я должен был спешить, меня ждала Кати, одна из каменщиц.

— Вчера я тоже думал, что чего-нибудь на них выпил…

— Ну вот, и сегодня думай так же, — закончил я разговор.

Я не очень поверил его словам, думал, он либо действительно что-нибудь выпил на эти три форинта и запамятовал, либо плохо сосчитал деньги, либо потерял их. Кто может украсть три форинта? Вот если б недоставало пятидесяти… а то три?!

Не хотел я пересчитывать и свои деньги. Но на другой день утром мне все же случилось их пересчитать, когда Прибо-сын, ведавший закупками, делал обход и собирал заказы.

Я попросил принести мне хлеба и сала на четырнадцать форинтов, а когда хотел заплатить, то оказалось, что мелочью у меня только одиннадцать. Тогда я отдал двадцатку. За завтраком получил сдачу — пять шестьдесят, положил их в карман. Тут мне вспомнилось вчерашнее предостережение Карло, и я невольно отметил про себя, сколько всего мелочи у меня в кармане.

Вечером Карло опять отозвал меня в сторону.

— Накажи бог этого мерзавца! — вне себя от бешенства проговорил он: его опять обчистили на три форинта. — Так мне и надо, — ругался он, — не работай на таком тухлом предприятии! Не могут дать даже какого-нибудь дрянного шкафа для одежды! Тут у тебя и глаза украдут, если подступятся…

— Дались они тебе, эти три форинта, — сказал я. — Небось посеял их?.. — Еще как знать, украли ли, подумал я про себя. Но все же и в меня вселился черт: я достал свою мелочь и пересчитал: — Ну, можешь успокоиться, у меня тоже пропало четыре форинта.

Но даже теперь я не был ни в чем уверен. Деньги пропали, это так, но все же… Люди, которые собрались здесь, объездили всю страну, я с каждым работал на монтаже по меньшей мере в десяти местах. И нигде не случалось ничего подобного, хотя чуть ли не везде вбитый в стену гвоздь — вот тебе и весь шкаф для одежды. Правда, раз или два бывало, что сотенная или полусотенная тайком сменяла хозяина, но чтобы воровали форменным образом, да еще мелочь! Это было невероятно смехотворно.

На другой день мы вернулись домой. На следующей неделе во вторник уже я отозвал Карло в сторонку.

— Четыре форинта, — сказал я.

— Вор роется не только в наших карманах, — сообщил он. — У Доктора тоже пропало три, у Прибо-отца — пять… Эх, знать бы, кто это мог быть?

Я пожал плечами. На кого подумать?

— Это наверняка кто-нибудь из новичков, — размышлял вслух Карло. — Я думаю, это цыган… Ты заметил? У него глаза так и бегают! Когда он пришел к нам, он то и знай брал в долг. Надо следить за всеми тремя, но особенно за ним.

— За этим дело не станет.

На другой день, в обеденный перерыв, когда новички ушли в магазин, мы договорились, что будем следить за ними.

Мы следили, но все напрасно. По вечерам, то качая головой, то смеясь, кто-нибудь говорил:

— У меня опять исчезло три форинта…

— А у меня вчера четыре…

И так изо дня в день! Настроение у нас портилось. Мы не могли придумать ничего путного, хотя советовались немало. Твердили одно и то же: «Это все же свинство» и «Мерзавца надо как-нибудь поймать», но дальше этого дело не шло.

Приходилось остерегаться и того, чтобы обо всех наших разговорах не прослышал кто-нибудь из новичков,