Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

особенно Лакатош. А он точно знал, о чем речь, и всякий раз, как мы собирались под лесами или вверху на кране, приходил к нам. Карло уже глядел на него такими злющими глазами, что я удивлялся, как, Лакатош этого не замечает.

Скандал разразился в следующий вторник.

Рано утром перед строительной площадкой остановился легковой автомобиль. Из него вышел Зилахи, начальник монтажного отдела, а за ним маленький Ковач, наш инженер-прораб.

— Ну, теперь пойдет заварушка… — сказал Доктор.

Так и сталось. Сперва они зашли в раздевалку; посовещались над разложенными на столе чертежами, посчитали, повозились с логарифмической линейкой. Потом вышли на площадку, к строительному крану.

— Ну, вот она, святая троица, — толкнул меня в бок Карло.

Впереди шел Зилахи, бог-отец; на полшага отступя, справа, Ковач, бог-сын; за ними, показывая и объясняя, дядюшка Фери. Они взошли на леса, поздоровались.

— Так-так… — сказал Зилахи, поправляя очки в золотой оправе. — Так-так…

Потом перебрались на другую сторону крана.

— Так-так… — слышалось и оттуда.

«Боже милостивый, чего он растакался?» — подумал я. В перерыве на обед мы все узнали.

— Так-так, — сказал Зилахи, когда все мы сгрудились в раздевалке. — С этой работой следовало управиться за две недели. Потом… — остановил он Доктора, который принялся горячо объяснять. — Потом… Так вот… одним словом, работники не творят чудес. Им бы уже давно следовало быть в Капошваре… — И так далее на протяжении получаса. Мы молчали, только зубами поскрипывали.

Едва он вымолвил: «Я кончил», вскочил Доки.

— Им там легко фанфаронить за письменным столом! — с пеной у рта начал он. — Если от нас хотят работы, пусть присылают не железный лом со свалки, годный разве что на переплавку, а стандартные детали! — выкрикнул он.

Карло поддержал его:

— Пусть присылают людей, монтажников, а не тех, кто еще вчера делал саманные кирпичи…

Я тоже что-то сказал, и еще кто-то. Бедный дядюшка Фери только за голову хватался.

— Ребята… это самое… Лайко… — запинаясь, обращался он то к одному, то к другому. — Прибо…

Верно: чего только не говорили мы о работниках в центре, не говорили только об одном — что они честные, хорошие специалисты. А больше всех поддавал жару Карло — сам себе. Он трижды вскакивал и спрашивал, зачем к нам посылают всяких цыган, делающих саманные кирпичи, и при этом, не переставая, посматривал на Лакатоша (так звали подозрительного новичка).

Зилахи, разумеется, не знал (или не желал знать), почему недоволен новичками Карло. Возможно, дядюшка Фери не рассказал ему про историю с мелочью, а быть может, он просто хотел выместить на ком-нибудь свое негодование (что и говорить, мы изрядно пробрали его самого).

— К сожалению, среди вас есть такие, кто хочет развалить этот хороший коллектив. Во всяком случае, я заметил это… Было бы гораздо лучше, если бы Лайко (это было настоящее имя Карло, откуда только он его выкопал?) выказал такое же рвение в работе, тогда мы бы наверняка продвинулись дальше с монтажом…

Бедняга Карло покраснел до корней волос. После собрания он с такой силой колотил молотом по одной из главных балок, что, казалось, еще немного — и кран разлетится.

— Ну, старина, и задали же тебе, — почесал я в затылке после собрания. К нам присоединились остальные: кому была охота работать? Мы лишь остерегались, как бы не пришел дядюшка Фери и не застал нас всех вместе.

Лакатош, новичок, всю вторую половину дня вертелся около нас. Вечером, перед концов работы, он подошел к Карло.

— Если у тебя какая-нибудь неприятность, — тихо начал он, — скажи мне. Зачем лаять на меня издали, как трусливая собачонка на упряжку буйволов. — Последние слова он уже чуть ли не выплюнул с ненавистью.

Не схвати мы Карло, вышло бы смертоубийство. Мы вырвали из его рук десятикилограммовый молот: он так разъярился, что мы насилу удерживали его втроем.

— Пустите меня! — рвался он. — Что я вам, собака? Тогда я перерву ему глотку…

И он бы сделал это, до того он озверел. А Лакатош тем временем вразумлял его.

— Не только собака, — говорил он, — а и того хуже! Меня ни один человек не посмеет упрекнуть моим прошлым, если ему дорога жизнь! Уж я-то знаю, кто мои отец и мать, я не какая-нибудь безотцовщина, — бахвалился он, пока мы сидели у Карло на руках и ногах.

— Что же это? — вопил Карло. — Пустите! Пустите меня!.. Этот паршивец оскорбляет память моей матери… Этот вшивый цыган, ворующий мелочь…

— Что он сказал? — вскинулся Лакатош. — Я… воровал мелочь? — И с раскрытым складным ножом бросился на барахтающегося под нами Карло.

К счастью, в эту минуту подоспел дядюшка Фери и схватил его. Он крутанул его разок и дал ему пинка под зад.

— Черт вас побери! — взревел дядюшка Фери и начал сбрасывать с себя пальто. — Что тут происходит?

Разом наступила тишина. С дядюшкой Фери шутки плохи: на днях он из чистого удальства без передышки втащил по лестнице на четвертый этаж два газовых баллона весом по центнеру каждый.

Один только Лакатош заскулил, потирая ушибленное место.

— Да ведь, дядюшка Фери… Он назвал меня вором… вшивым цыганом…

— Цыц, кому я говорю! — гремел дядюшка Фери. — Шагом марш, расходись по домам! А к этой пьяной свинье, — указал он на Карло, — у меня и без того есть счетец… По служебной линии… — зловеще добавил он.

— Но… — пытался возразить Лакатош.

— Никаких но. Сгиньте, — качнул головой дядюшка Фери. — Завтра утром он извинится перед вами… — сказал он медленно уходящему Лакатошу.

— Я?! — вне себя от ярости выкрикнул Карло. — Я?! Ты понимаешь, что говоришь?

— Мне-то что, мне-то что! — зловеще пробормотал дядюшка Фери, подступая к нему. — Ты не умеешь держать язык за зубами, а я отвечай? Довольно. Довольно! — заревел он на Карло, который хотел еще что-то сказать. — Значит, так: или ты извинишься завтра утром, или докажешь, что он — вор. Если извинишься, вычту у тебя сто форинтов штрафа за клевету и неуживчивость. Если докажешь, вычту пятьдесят за самосуд. А если снова примешься за свое, будешь иметь дело со мной. Надеюсь, тебе все ясно? — И он посмотрел Карло прямо в глаза.

Карло выдержал его взгляд, у него только ноздри раздувались.

— Если ты думаешь, что я боюсь тебя, — медленно начал он, — то ошибаешься. Грубая сила — это еще не все. Доказать я не могу, но и извиняться не стану. Надеюсь, ты понял?

— Тогда не надевай утром спецовку. — Дядюшка Фери повернулся на каблуках и, стоя к нам спиной, добавил: — В восемь часов получишь увольнительную.

Он оставил после себя такое молчание, что, казалось, оно взорвется. Мы поплелись в раздевалку.

— У меня